Никита Аверин 
Крым-2. Остров Головорезов

Метро – 

«Аверин, Никита Владимирович Метро 2033: Крым-2 : [роман] »: АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-087452-1
Аннотация

«Метро 2033» Дмитрия Глуховского — культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж — полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают «Вселенную Метро 2033» серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности Земли, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду! 
Казацкие разъезды бесследно исчезают в Степи. Во дворец крымского хана в Бахче-Сарае прокрались диверсанты. Питьевые колодцы Союза Вольных Городов отравлены. Все чаще на улицах Симферополя мелькают рясы приверженцев Серого Света. Все жители острова сходятся в одном — в своих несчастьях они винят клан Листонош. Бывшие враги стали друзьями, а верные друзья совершают предательства. Крым превратился в остров головорезов. Вот и думай, что важнее: очистить доброе имя клана, или попытаться найти секретные бункеры возрождения? В любом случае, одним листоношам против всего Крыма не выстоять… 

Никита Аверин
Остров Головорезов

Крым – 2  

 

Магия цифры 
Объяснительная записка 
Вячеслава Бакулина

Так уж вышло, что в нашей серии подряд увидели свет две книги, в названии которых одновременно присутствует и цифра «2» и слово «остров». Сравнивать романы Сергея Антонова и Никиты Аверина я не стану, разумеется. Во-первых, романы эти совершенно разные: и по авторскому стилю, и по локациям, и по героям, и по конфликту, и даже по развязке. Пожалуй, объединяет их вообще лишь два момента — обе книжки интересные, и описываемое в них, при всей своей непохожести, происходит в единой вселенной, рожденной фантазией Дмитрия Глуховского. «Вселенной Метро 2033». Не стану я говорить и об островах. И в одном, и в другом случае, беря в расчет особенности сеттинга, вышли те еще местечки. Соваться в них — себе дороже (особенно если ты не листоноша). «Не советую. Съедят». (с)
Так о чем же? О башмаках, о кораблях, о сургучных печатях, о капусте и о королях?
Нет. О продолжениях.
Ведь та самая цифра «2», которую столь любят киношники, а литераторы до недавнего времени считали (некоторые, впрочем, считают и поныне) признаком дурного вкуса, говорит, — да нет, буквально кричит! — именно об этом.
Продолжениями поклонника нашей серии не удивить. Особенно если вспомнить, что, затевая ее, мы изначально ориентировали авторов-участников на трилогии — прямые, в которых описываются последовательно приключения одного персонажа (как у все того же Сергея Антонова, Андрея Дьякова или Андрея Буторина), или смысловые, в которых автор через разные истории, разных героев и разные приемы пытается донести до читателей некую общую идею, мысль, концепт, как сейчас модно говорить (трилогии Анны Калинкиной и Андрея Гребенщикова). Так за что же читатель так любит продолжения? Почему настолько ждет новой встречи с полюбившимися героями и локациями? В чем магия порядкового номера?
Проще всего тут было бы написать: «На это вопрос пусть каждый ответит себе сам» и удалиться, демонически хохоча. Но я не стану. Отвечу за себя. Да, я люблю смотреть и читать иные (не все и не сугубо как жанр, боже сохрани) сериалы. При этом предпочтения отдаю тем, в которых каждый эпизод, будучи связан с предшествующим и последующим, все-таки является более-менее самостоятельной, законченной историей (совсем как в нашей серии). И для меня тут важны два момента, две просьбы, которые я обращаю к создателю сериала: 1) удиви и увлеки меня; 2) продолжай делать это постоянно. Выкладывайся по полной. Интригуй. Развивай. Шокируй. Заставляй негодовать и сопереживать снова и снова. До тех пор, пока ты поступаешь так, ты можешь на меня рассчитывать.
Вот и вся магия.

Часть 1
ТЕНИ СГУЩАЮТСЯ

Глава 1 
ЦИТАДЕЛЬ 

Вечер в степи — зрелище завораживающее. Солнце, еще совсем недавно палящее, ослепительно-белое, выжигающее, беспощадное, вдруг наливается багрово-малиновым и начинает опускаться за горизонт. Линия горизонта подрагивает в жарком мареве. Небо сначала синеет, потом становится фиолетовым. Последние лучи засыпающего светила отбрасывают розовые отблески на выгоревшие ломкие степные травы.
Спадает ненавистная жара. Начинают стрекотать цикады.
Пошта смахнул пот со лба, взвалил на спину самодельное коромысло с двумя пластиковыми бадейками воды из колодца и побрел в сторону конюшни. Всем хороша цитадель листонош в Джанкое — но с водопроводом тут, как и во всем Крыму, туго. Приходится таскать на своем горбу.
Верный восьминогий конь-мутант приветствовал Пошту негромким ржанием. Конь, неизменный спутник листоноши во всех опасных странствиях, ожидал хозяина в стойле, переминаясь с ноги на ногу и нетерпеливо взбрыкивая. Пошта налил верному другу воды в корыто, насыпал овса, потрепал коня по холке. Тот благодарно фыркнул и приступил к вечерней трапезе.
Теперь можно и самому поесть.
Последние две недели Пошта только и делал, что ел и спал, да еще парился в русской баньке, построенной специально для тех членов клана, что вернулись из тяжелого похода — изможденные, израненные, измученные. Судьба Пошты в последнее время была щедра на приключения. Не будь он листоношей — выносливым, устойчивым к радиации, сильным и быстрым мутантом (против правды не попрешь, хотя сам Пошта не любил, когда клан листонош приравнивали к безмозглым жертвам радиации; с его точки зрения, те мутации, что листоноши переживали в подвалах цитадели, скорее делали членов клана новой ступенькой в эволюции людей, чем жертвами Катастрофы) — так вот, будь Пошта простым человеком, давно бы помер, и даже не от ран, а от обычной усталости, от переутомления.
Поэтому свой отпуск Пошта считал заслуженным. Тем более, пока Филателист, глава клана, вместе со своими криптоаналитиками не расшифрует содержимое добытых с таким трудом перфокарт, делать Поште, в общем-то, пока нечего.
Листоноша неторопливо брел по цитадели, обмениваясь кивками со встречными коллегами. Кто-то заступал в караул, кто-то готовился к походу — доставлять сообщения в самые удаленные уголки Крыма, кто-то просто чистил оружие и проверял снаряжение. Из окон столовой тянуло аппетитными запахами — каши, мяса и тушеных овощей.
Столовая, как всегда, служила неформальным центром цитадели — не казармы, не штаб Филателиста, не арсенал, обшитый железными листами внахлест, не конюшни и не сортировочная для писем и посылок, а именно место приема пищи (которое Кайсанбек Аланович пафосно именовал трапезной) собирало всех незанятых делом листонош в свободное время. Тут ели, пили и, конечно, общались.
Готовили в столовой сносно; не что бы очень вкусно, но съедобно, хотя и однообразно. Если бы еще не проклятый песок, приносимый степными ветрами и проникающий повсюду, скрипящий на зубах и налипающий на тарелки...
Заведовала столовой Раиса Петровна. Неделю назад, исполняя свое обещание, Пошта с огромным трудом, но все же смог вывести кухарку из Тортуги и устроил её на кухню. Пошта взял на раздаче тарелку каши с мясом, кружку пива и подсел к друзьям — Штемпелю, Бандерольке и Кайсанбеку Алановичу.
—  Вечер добрый, — поздоровался он.
—  А добрый ли? — хмуро отозвался Штемпель.
Пошта отхлебнул пива:
—  Есть причины думать по-другому?
Кайсанбек Аланович произнес, как всегда, велеречиво:
—  Есть основания полагать, что затишье, которым мы имеем удовольствие наслаждаться последние пару недель, есть явление временное, и предвещает череду недобрых событий, как полный штиль предвещает шторм.
—  Ты же сам говорил, что на острове сейчас неспокойно, — заметил Штемпель, — что будет война. Листоноши, которые вернулись из Судака, Севастополя, Феодосии, Евпатории и Керчи, в один голос говорят, что надвигается большая драка.
—  Прямо так и говорят — драка? — поинтересовался Пошта, уминая кашу и запивая пивом.
—  Да, — сказала Бандеролька. — Народ стал нервный. Оружие покупают. Боеприпасы в дефиците. Медикаментов не достать. И общая атмосфера как перед грозой. Душно, давит. И все будто чего-то ждут. Чего-то нехорошего.
Пошта пожал плечами.
—  Может быть, это все и глупости, — в задумчивости произнес Кайсанбек Аланович. — Но история знает много случаев, когда войны начинались именно по глупости.
—  Говорят, что Катастрофа случилась тоже по глупости, — вставил Штемпель. — Мы этого, конечно, никогда не узнаем, но последствия будем расхлебывать долго.
Бандеролька буркнула:
—  А я вот думаю, что не глупости. Меня мое чутье никогда не подводило. Просто мы же не знаем всего — так, крупицы данных, обрывки информации. А может быть, кому-то нужна война. Кому-то она выгодна. И пока мы тут кашу едим да пиво пьем, кто-то где-то готовится.
Пошта допил пиво и сказал:
—  Никогда не следует приписывать злому умыслу то, что можно объяснить глупостью и разгильдяйством. В любом случае, листоноши — не солдаты, нам суждено не воевать и разрушать, а объединять и восстанавливать. Что же до войны — я всегда к ней готов. Все-таки в Крыму живем, тут совсем мирно и не было никогда после Катастрофы...
На этой не самой оптимистичной ноте Пошта собрался было закончиться беседу, но ему помешал посыльный — мальчишка лет четырнадцати, прыщавый и курносый. Он влетел в столовую, взволнованный важностью своего поручения, и выкрикнул:
—  Листоношу Пошту вызывает к себе глава клана Филателист!
—  Та-ак, — мрачно прокомментировал Штемпель. — Накаркали!
—  Да погоди ты паниковать, — ответил Пошта, поднимаясь из-за стола. — Рано еще...
Пошта встал, вышел из столовой и быстрым шагом направился к штабу.
На улице уже успело стемнеть. На небе зажглись первые звезды. Воздух посвежел, стрекотание сверчков вплеталось в гул засыпающей цитадели. Мальчишка-посыльный шел чуть позади Пошты. Через некоторое время парнишка все же осмелился задать мучивший его всю дорогу вопрос:
—  А правда, что вы в Балаклаве были? — не выдержав, спросил посыльный.
—  Правда, — усмехнулся Пошта. — Я много где был.
—  А мутантов видели?
—  Я много чего видел, — многозначительно ответил листоноша и внимательно посмотрел на посыльного. Этого парнишку он уже встречал в цитадели. Он то ли чей-то сын, то ли внук, то ли племянник. И судя по слабо развитой мускулатуре, явно не состоял в числе рекрутов — будущих листонош.
Пошта вдруг остановился. Неспешному течению праздных мыслей в его голове помешало внезапно возникшее чувство тревоги. Что-то было не так. Какой-то посторонний звук — или запах — или мелькнувшая тень — насторожили Пошту.
Другой бы отмахнулся — ну что может случиться здесь, в самом сердце цитадели, когда вокруг сотни друзей, а на стенах стоят караульные со снайперскими винтовками — но Пошта, наученный горьким опытом, сосредоточился на своих ощущениях, усилием воли обострив слух, зрение и обоняние.
—  А поподробней можете рассказать? — не унимался мальчишка, подпрыгивая от нетерпения. — И почему мы стоим? Филателист ждет!
Мальчишка мешал. Слишком много звуков, слишком много лишних движений.
—  Беги обратно в столовую, — прошипел Пошта. — Быс-с-стро!
Нехорошо, конечно, обижать детей — но, как выяснилось позже, решение это было единственно верным. Посыльный надулся, развернулся и убежал в неизвестном направлении, оставив Пошту наедине со своими чувствами.
Итак, диспозиция. Узкая улочка с деревянными тротуарами по бокам. Ветерок гоняет маленькие пыльные вихри по центру, где телеги разъездили колею. Дома по бокам — переделанные грузовые контейнеры с ветряками и баками для воды на плоских крышах. Впереди — штаб, двухэтажное здание из белого песчаника под наклонной крышей из бурой черепицы. Перед штабом — два автомобиля, «УАЗ-Патриот» кого-то из шифровальщиков и «Мародер» Филателиста. Людей на улице нет — и правильно, что им тут делать после заката. Движения особого тоже нет, все дневные твари давно спят, а ночные — пауки и прочая живность — еще не выползли. Пахнет, как во всей цитадели — бензином и степными травами.
Что же не так?!
Движение.
Возле машин. Там, где его быть вроде не должно.
Очень медленное — так движется часовая стрелка на циферблате. Не будь Пошта листоношей, он бы и не заметил. Одна из теней двигалась. Слишком крупная для бродячей собаки, коих листоноши любили и подкармливали. Слишком медленная для человека.
Но тень двигалась. Теперь уже точно не показалось: Пошта сфокусировал взгляд на черном силуэте, почти не различимом на фоне сгущающихся сумерек. Ага, а вон там еще одна такая же.
Поднять тревогу? Закричать, позвать на помощь? А вдруг это кто-то из своих — те же шифровальщики-криптоаналитики вышли покурить? Глупо может получиться.
Сунуться на разведку? В одиночку? Еще глупее. Пошта почти без оружия, и если это враг — его просто убьют по-тихому и труп спрячут, после чего вернутся к исполнению своей вражеской миссии, каковой бы та ни была.
Пошта принял решение. Самое умное — сделать вид, что ничего не заметил. Двигаться дальше к штабу, как ни в чем не бывало. Дать противнику, если это противник, сделать ошибку первому. Тем более, пацан-посыльный, судя по доносящемуся сопению, ушел недалеко, дуется где-то за углом, тщится понять, с чего вдруг Пошта стал такой грубый. Если Пошту убьют, мальчишка поднимет тревогу.
Листоноша спокойно приблизился к штабу. Одна из теней замерла, вторая будто бы уменьшилась в размерах. Человек — а теперь Пошта был уже уверен, что это человек, — присел, как перед прыжком. Пошта сунул руку в карман и нащупал нож — старинный «ка-бар», подарок от Штемпеля по случаю удачно выполненного задания.
Чего они ждут?
«Пока я постучу, — подумал Пошта. — Мне откроют дверь, и тогда лазутчики неведомого врага ворвутся в штаб. А пока затаились, как зверь в засаде. Ну что ж, будем выманивать».
Пошта наклонился, будто бы завязать шнурки, вытащил из ножен на голени второй клинок — метательный, выкованный джанкойскими умельцами из рессоры, подобрал камешек и, выпрямившись, подкинул его на ладони.
Потыкаем в зверя палочкой. Спровоцируем на ошибку.
—  Эй, — громко сказал листоноша. — Ты, в тенечке! Ноги не затекли? — И швырнул камешком в присевшего врага.
Как Пошта и ожидал, противник не шелохнулся. Зато напарник его, засевший за «Мародером», начал заходить со спины. Пошта зажал «ка-бар» в правой руке, метательный клинок — в левой, и повторил:
—  Выходи, я тебя вижу. Ты кто такой? Что тебе тут надо?
Он нарочно говорил громко — чтобы было слышно и в штабе, и мальчишке-посыльному.
Собеседник упорно прикидывался невидимкой — мол, я не я, и тень не моя. Почудилось тебе, листоноша.
Второй тем временем выбрался из-за «Мародера», и Пошта краем глаза уловил отблеск стали. Ага. Все серьезно.
Пошта развернулся, и метательный нож будто бы сам вырвался из его руки, серебристой молнией вонзившись в плечо нападавшего.
Бить на поражение Пошта не стал — вдруг это кто-то из своих озорует. Бывали случаи, когда молодые листоноши, только-только получив нашивки клана, перебирали со спиртным и бродили по цитадели в поисках приключений. Конечно, за подобные шутки следовало жестко наказывать. Но не убивать же! Пошта до последнего момента не мог поверить в то, что в самое сердце его клана могли пробраться лазутчики.
Листоноша тут же ушел в кувырок, сокращая дистанцию между собой и первым — и очень кстати, потому что первый вскинул пистолет с толстой сарделькой глушителя. Выстрелы были похожи на громкое шипение потревоженной змеи.
«Копать-колотить, — выругался про себя Пошта. — Это точно не захмелевшие рекруты, а самые настоящие диверсанты!».
Поэтому дальше Пошта действовал уже без всяких сантиментов и ограничений. Поднырнув под ствол, схватил глушитель, отвел пистолет в сторону и ударил «ка-баром» снизу вверх, в район паха. Удар этот смертелен — человек умирает от болевого шока раньше, чем от потери крови.
Противник Пошты — листоноша наконец-то смог его разглядеть вблизи — был одет во все черное. Комбинезон, маска-балаклава, перчатки, разгрузочный жилет с прочно набитыми карманами (но не магазины, что-то другое, квадратное — скорее всего, брикеты пластиковой взрывчатки).
Смертник? Диверсант?
Некогда разбираться. Под разгрузочным жилетом на противнике был еще один — кевларовый, с керамической пластиной внутри. А значит, у его напарника, скорее всего, такой же.
Выдернуть «ка-бар». Кровь хлынула рекой, черная при таком освещении.
Еще один кувырок. Подбить противника под ноги, свалить, оседлать, выбить из руки пистолет, приставить нож к горлу. Этого желательно взять живым.
Противник оказался на диво сильным — он вцепился Поште в руку, будто тисками сжал, и одним рывком перевернул листоношу на спину. За полсекунды ситуация в корне изменилась, и не в пользу Пошты. Листоноша сжал ребра врага своими ногами, скрестил лодыжки, сдавил коленями. Противник захрипел, но продолжал давить обеими руками на кисти листоноши, пытаясь зарезать джанкойца его же ножом.
Хотя у противника был свой — рукоятка кинжала торчала из ножен на плече разгрузочного жилета. Листоноша решил рискнуть. Вложив всю свою силу в левую руку, Пошта правой выдернул из ножен кинжал диверсанта и всадил обоюдоострый клинок над ключицей врага.
Кевлар хорошо останавливает пулю, а вот против холодного оружия он не так эффективен.
Кинжал вошел в тело, как в масло. Видимо, Пошта пробил подключичную артерию — кровь ударила фонтаном. Противник задергался и обмяк. Листоноша оттолкнул труп ногами и встал.
Да уж, взять живым не получилось. Впрочем, в одиночку против двоих, с ножом против пистолетов — не такой уж плохой результат.
Кто же вы, ребятки, такие? Пошта нагнулся и сорвал балаклаву. Бритый череп, сломанный нос, расплющенные уши. И татуировка за ухом — змея и казачья шапка.
Пластуны! Казачий спецназ, ниндзя, убийцы-невидимки!
Какого дьявола они тут делают? Казаки объявили войну листоношам? Мир сошел с ума?
— Сверху! — раздался крик сзади.
Пошта вскинул взгляд. Третий! Как же я его прозевал!
Третий пластун залег на крыше штаба и уже выцеливал листоношу из короткого автомата, тоже с глушителем. Времени на маневр не оставалось. Пошта рухнул на труп врага, прижал его к себе и перекатился, прикрываясь бездыханным телом. Треск короткой очереди — и тело мертвого пластуна приняло на себя град крошечных пулек, дырявящих кевлар так же легко, как бумагу. Благо тело они пробить не сумели.
Пошта, прикрываясь трупом (кровь из того все еще текла, но уже не хлестала — сердце остановилось), попытался подобрать с земли выбитый ранее пистолет. Куда там! Следующая очередь ударила в землю, взбив фонтанчики пыли, как раз между Поштой и пистолетом.
«Кажется, мне крышка», — успел подумал Пошта.
В небе что-то прожужжало, раздался глухой удар. С крыши донесся приглушенный матерок. Пошта улучил момент, схватил пистолет и, оттолкнув труп, вскинул оружие. Третий пластун озадаченно уставился на бумеранг, попавший ему в руку и почти выбивший автомат. Пошта не стал дожидаться, пока пластун придет в себя и опять начнет палить. Листоноша выстрелил трижды — два заряда в грудь, третий в голову.
Пластун упал с крыши, как мешок с картошкой. Рядом с ним упал и бумеранг. Интересно, кто его метнул?
Пошта поднялся с земли, весь в пыли и крови, продолжая держать поверженного противника на прицеле, и огляделся.
Мальчишка-посыльный стоял возле «уазика», бледный, с горящими глазами и страшно взволнованный.
— Вот это да, — прошептал он. — Во блин!
— Спасибо тебе, пацан, — сказал Пошта. — Если бы не твой бумеранг...
Вся схватка, она же перестрелка, заняла от силы минуту и протекала почти в полной тишине, если не считать приглушенных выстрелов и предупредительного вопля мальчишки.
Поэтому когда дверь штаба распахнулась, оттуда донесся раздраженный вопрос:
— Что за шум-гам? Кому там не спится в ночь глухую?
Не иначе, парень разбудил задремавшего вестового.
— Это Пошта, — раздраженно ответил листоноша. — И спать, похоже, нам сегодня больше не придется.

***

У Филателиста были длинные седые усы, седая же косица и шершавая, будто потертая кожа на лице. Глаза, глубоко посаженные, смотрели хитро и насмешливо. Руки с длинными, как у пианиста, пальцами, перебирали четки, вырезанные из можжевельника.
— Та-а-ак, — протянул глава клана листонош. — Что тут у нас?
Трупы лазутчиков выволокли на открытое пространство и сложили рядышком, сорвав с них маски и жилеты со взрывчаткой. Включили прожектор на крыше штаба, и мертвецы лежали, выставленные на всеобщее обозрение, будто на столе в морге.
— Трое, — констатировал очевидный факт Контейнер, начальник службы безопасности клана. Имя его полностью соответствовало внешности: квадратный, угловатый, с тяжелой походкой и мощной шеей борца. — Проникли через северный блокпост. Часового убили. Ножом. С собой имели суммарно тридцать килограмм пластита.
—  Ого! — удивился Филателист. — Именно пластита? Не самопальных бомбочек из аммонала?
—  Пластит, — подтвердил Контейнер. — Чешский. «Семтекс». Видимо, из каких-то армейских складов.
«Известно, каких», — подумал Пошта, но промолчал. Он и мальчишка-посыльный стояли в сторонке, наблюдая, как Филателист, Контейнер и трое охранников изучают трупы. Пошта даже не вытер вражескую кровь с лица, и теперь та подсыхала — кожу неприятно пощипывало. Мальчишка вертел в руках бумеранг.
—  Кто такие, установили? — спросил Филателист.
—  Пластуны, судя по татуировкам.
—  Хреново, — сморщился Филателист. — Казачий спецназ. Что они тут забыли?
—  Ну, если брать в расчет то количество взрывчатки, что они на себе притащили, — предположил Контейнер, — то, скорее всего, пластуны намеривались взорвать половину Джанкоя. Нашу базу — так точно.
—  Ага, — кивнул Филателист. — И остановили их случайно, листоноша и мальчишка-посыльный. Плохо работаете, охрана. Мышей не ловите.
—  Виноват, — хмуро потупился Контейнер. — Но они — профи.
—  Мальчонке это расскажи... Тебя как звать, малой?
—  Костя, — подал голос паренек.
Филателист хмыкнул.
—  Молодец, Костя. Сколько лет-то тебе?
—  Четырнадцать.
—  Далеко пойдешь... Вот что, Контейнер. Убери этих красавцев куда-нибудь на холод, чтобы не завоняли. Пластит — в арсенал. Охрану на блокпостах — удвоить, бдительность усилить. Но кипеш пока не поднимать. А ты, Пошта, иди со мной. Разговор есть.
—  А я? — обиделся Костя.
—  А ты погуляй пока. Мал еще.
Костя надулся, сунул бумеранг за пояс и побрел по улице, бормоча себе под нос что-то раздраженное вроде «как пластунов мочить, так не мал, а как разговоры разговаривать — так мал, не поймешь этих взрослых». Пошта молча усмехнулся и пошел следом за Филателистом в штаб.
Там, среди складных брезентовых стульев и огромного письменного стола, некогда бывшего биллиардным, их ждал плюгавенький человечек в толстых очках. В руках у человечка была стопка бумаги и до боли знакомая Поште перфокарта.
—  Знакомьтесь! — Филателист запер дверь и махнул рукой. — Это Пошта. Тот самый молодой человек, что добыл перфокарту в Балаклаве. А это — Шифр, наш главный криптоаналитик. Он ее декодировал.
Шифр кивнул. При виде окровавленного листоноши кабинетный ученый слегка побледнел. Пошта дождался приглашающего жеста Филателиста и присел в кресло. Страшно хотелось вытереть лицо.
—  Держи, боец, — Филателист самолично протянул листоноше полотенце и кувшин с водой. — Умойся.
—  Что там произошло? — спросил Шифр.
—  Казаки к нам пожаловали. Взорвать нас хотели.
—  Казаки?! Это что же? Война?!
—  Пока нет, — ответил Филателист. — Но все может быть.
—  Это точно? — спросил Пошта, закончив утирать лицо. Полотенце стало бурым. — Точно — война?
—  К тому все идет.
—  Зачем? — удивился Пошта. — Кому оно надо?
—  Хотел бы я знать... — вздохнул Филателист.
—  Я знаю, — встрял Шифр. — Кажется...
—  Ну, выкладывай!
Шифр поправил очки, перетасовал стопку распечаток и начал:
—  У нас ушло около двух недель на расшифровку данных с перфокарты из-за того, что был использован очень старый и сложный шифр, основанный на двойном ключе... — когда криптоаналитик заговорил на знакомые темы, глаза его загорелись юношеским задором. — Его использовали военные в конце двадцатого века, на заре компьютеризации...
—  Короче, — оборвал его Филателист. — К черту технические подробности. Переходи к делу.
—  Если короче, то перфокарта — это еще и карта. Вернее, координаты расположения трех бункеров. Так называемых «объектов восстановления».
—  Это мы уже знаем! — Филателист нетерпеливо махнул рукой. — Но что конкретно представляют собой эти бункеры?
—  К сожалению, на самой перфокарте лишь кодовые обозначения бункеров и их координаты. Но! Я порылся в архивных документах и нашел кое-какие сведения. Бункеры «РД2», «КП7» и «АВ5» построили на случай ядерной, бактериологической и климатической войны. На случай полной гибели цивилизации. Задача бункеров — способствовать восстановлению научно-технической базы после Катастрофы. Для этого там, в этих трех бункерах — хотя на самом деле, я подозреваю, их гораздо больше — складировано оружие и технологии, которые дадут владельцу серьезное, я бы даже сказал, глобальное преимущество в новом витке гонки вооружений.
—  Ясно-понятно. Я правильно вас понял, Шифр? — подключился к разговору Пошта. — Там может быть оружие сродни тому, что привело к Катастрофе?
В кабинете повисла тревожная тишина.
Филателист отложил четки, вытащил трубку, набил ее табаком-самосадом, чиркнул спичкой и выпустил облако сизого дыма:
—  Полагаю, ты все правильно понял. Тот, кто овладеет хотя бы одним из бункеров, сможет с его помощью привести мир на грань новой, еще более страшной Катастрофы.
—  Да, — кивнул Шифр. — Или возродить цивилизацию в том виде, в каком она существовала до начала третьей мировой.
—  Веселенькие дела, — вздохнул Пошта. — Думаете, что сегодняшнее нападение пластунов как-то связанно с этой перфокартой?
—  Больше не из-за чего, — Филателист стиснул зубами мундштук трубки. — И где эти бункеры располагаются?
Шифр опять суетливо поправил очки и порылся в распечатках.
—  Два из них — на материке, за Донским проливом. Один... сейчас, секундочку... вот, в жерле затопленного вулкана Кара-Даг, что под Коктебелем.
Пошта расслабленно выдохнул. На материке — все равно что на Луне, фиг туда доберешься. А уж про подводный бункер и думать нечего. Туда с аквалангом не нырнешь, слишком глубоко. Так что мир может спать спокойно — новая Катастрофа, как и возрождение, ему не грозят.
Но Филателист, похоже, придерживался прямо противоположного мнения:
—  Что скажешь, листоноша? — спросил он почти ласково. — Сможем мы туда добраться? До этих самых волшебных бункеров?
—  Нет, — покачал головой Пошта. — Донской пролив преодолеть еще можно — чисто теоретически, на хорошем судне, да с подготовленной командой, а вот что нас будет ждать на материке — это вопрос. Всем вопросам вопрос. Мутанты? Дикари? Зараженная зона? Нет же сведений.
—  А подводный бункер? — прищурился Филателист.
—  Забудьте, — махнул рукой Пошта. — Как? С аквалангом? Там глубина метров сто. И неизвестно, какие подводные твари там обитают.
—  Простите, что вмешиваюсь, — Шифр, словно первоклассник, поднял согнутую в локте руку, — Но мне кажется, я могу подсказать вам решение данной проблемы. Для доступа к подводному бункеру следует использовать батискаф Карадагской биостанции. Если, конечно, он ещё в рабочем состоянии.
У Пошты вдруг зародилось нехорошее предчувствие. Все, отдых кончился. Собирайся-ка ты, брат листоноша, в очередную невыполнимую миссию. Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что.
«Что ж за судьба у меня такая? — спросил Пошта сам себя и сам ответил: — Нормальная судьба листоноши. Кто-то же должен это делать».
—  Ну, Пошта, — хмыкнул Филателист, — вот и настало твое время. Неспокойно нынче в Крыму, сам видишь. Большая буча затевается. Кровопролитная и бессмысленная. И если кто из участников, кто угодно — казаки, татары, да хоть инопланетяне — до бункеров доберутся, не миновать нам большой беды. Второй Катастрофы человечество не переживет. Поэтому сроку тебе даю — день на сборы. Команду выбирай сам, мешать не буду. В арсенал заходи, как к себе домой, только ногой дверь не открывай, Контейнер обижается. Бери что надо. Транспорт — любой. Бензину много не дам, потому что много нету. Но ты парень находчивый, найдешь. Выдвигаетесь завтра после обеда.
—  Задача? — спросил Пошта.
—  Первая — и главная — пересечь Донской пролив. Найти бункеры. Вскрыть. Содержимое переправить в Джанкой.
Пошта мысленно присвистнул. Ничего себе... Приятно, когда в тебя верят. Но чтобы настолько?!
—  Вторая, — продолжил Филателист, — добраться до бункера в Кара-Даге. Выпотрошить. Не получится — затопить, чтобы никому не достался. Понятно?
—  Сколько людей дадите? — уточнил Пошта.
—  Много не дам. Нельзя базу обескровливать. Бери самых лучших. Проверенных.
—  Сроки выполнения?
Филателист нахмурился.
—  Откуда ж мне знать... Пока не началось. В общем, поторапливайся, листоноша. Время не ждет.

Глава 2
СБОРЫ

После разговора с начальством Пошта сразу же отправился на поиски своих друзей. Профессор и Штемпель убивали время за партией в шахматы, а Бандеролька с вялым интересом следила за этой битвой интеллектов.
—  Ну что, друзья, вы готовы отправиться в увлекательное путешествие? — с порога спросил Пошта.
—  Для ответа на этот вопрос, — заметил Штемпель, — неплохо было бы знать, куда, собственно, нам предстоит идти?
Пошта улыбнулся.
—  Как говорится — на кудыкину гору. А если серьезно, — Пошта взял стул и подсел за их столик, — То мне поручено сформировать и возглавить небольшую экспедицию по поиску трех бункеров, где хранятся вооружение и технологии, способные возродить — или снова погубить — цивилизацию.
—  Всего-то делов-то! — хмыкнула Бандеролька. — Так, а после обеда чем займемся?
—  Все тебе шуточки, — проворчал Штемпель. — Что за бункеры, где находятся?
—  Два — на материке, за Донским проливом. Один — под водой, в вулкане Кара-Дат.
Профессор вздохнул.
—  Возможно, я плохо знаком с морским делом, — сказал он, — Но каким образом вы планируете форсировать Донской пролив? На своих восьминогих чудо-конях?
Пошта поднял руку.
—  Проблема в том, профессор, что кроме нас найдется очень много желающих добраться до бункеров. И если мы будем сидеть сложа руки, то можем прозевать начало второй Катастрофы. Поэтому надо выдвигаться немедленно.
—  Но как мы доберемся до материка? — спросила Бандеролька.
—  Я вижу три варианта, — ответил Пошта. — Первый. Угоняем корабль у пиратов Тортуги. Самоубийственный вариант. Второй — отправляемся в Севастополь, пробуем договориться с тамошними моряками. В принципе, на их кораблях это возможно, вопрос, что они потребуют взамен. И третий — едем в Керчь, переправляемся паромом. И — не забывайте — есть еще подводный бункер. Конечно, соваться на Кара-Даг и биостанцию — не лучший вариант, но не менее реальный, чем паромная переправа.
—  Ни фига себе крюк, — удивился Штемпель. — А почему не попробовать через Красноперекопск? Он же ближе всего к Джанкою!
—  Боюсь, что в свете последних событий с Летучим Поездом нам там будут не рады. Не идти же на них войной, в самом деле...
Штемпель покивал.
—  Согласен. Мне кажется, что вариант с Керчью самый реальный из нереальных. Второй вариант — подводный бункер в жерле Кара-Дага. Но время в дороге... Пока доберемся, пока договоримся... Я предлагаю разделиться.
—  Я сам хотел это предложить. Вместе добираемся до Феодосии, там — смотрим по обстановке. Один отряд направляется в Керчь, второй — в сторону Коктебеля, потом — через горы или в обход гор к биостанции.
—  Мне не нравится идея разделять отряд, — возразила Бандеролька. — Любой мутант захарчит и не подавится. И к тому же, сколько бойцов планируется в отряде? Не пойдем же мы втроем?
—  Что значит «втроем»? — возмутился профессор, — Вы планируете выполнить эту миссию лишь силами простых солдат? При всем моем уважении, как вы планируете обойтись без высококвалифицированного ученого? Тем более что я очень хорошо знаю биостанцию, так как мне посчастливилось некоторое время работать на ней в качестве молодого специалиста.
—  Простите, Кайсанбек Аланович, — ответил Пошта, — но я просто не имею права рисковать вашей жизнью. Вы больше нужны здесь, в Джанкое. Ваш педагогический опыт...
—  Молодой человек, позвольте мне прервать поток вашего красноречия, — прервал листоношу профессор, — Но если я правильно понял вашу мысль, то найти эти бункеры раньше остальных жизненно важно не только для нас, но, возможно, и для всего Крыма, и даже нашей многострадальной планеты? И вы хотите, чтобы я тихонько отсиживался в тылу? Ну уж нет!
—  Хорошо, я сдаюсь, — Пошта поднял руки вверх, — Прошу вас войти в состав нашей экспедиции.
—  Благодарю, — с достоинством ответил Кайсанбек Аланович.
—  Теперь нас четверо, — резюмировал Штемпель. Но все равно, маловато для столь серьезной операции.
—  Поэтому мы возьмем с собой подмогу, — сказал Пошта. — Принуждать я никого не могу, но вот добровольцев собрать попробую. Хорошо бы ещё пять-шесть бойцов в наш отряд, для, так сказать, огневой поддержки. Согласны?
—  Угу. А как быть с Кара-Дагом? Я нырять не буду, я медуз боюсь! — заявила Бандеролька.
—  Нырять не придется, — вновь вклинился в разговор профессор, — там есть батискаф. Я умею им управлять. Могу и вас научить, это не очень сложно.
—  Чтобы мы без вас делали, профессор! Значит, после Феодосии мы разделяемся. Бандеролька со Штемпелем поедут в Керчь, а я с Кайсанбеком Алановичем пойду на биостанцию. Так, брифинг окончен, три часа на поиск добровольцев — и выступаем. Надо еще с транспортом разобраться...
—  Так кони же есть! — удивился Штемпель. — Твой Один поди застоялся, да и мой Сирко не прочь меня покатать.
—  Кони — это хорошо. Только как мы верхами будем трофеи в Джанкой возвращать? Телегу соорудим? Мы же не разведку едем, а брать бункера и вывозить все ценное, чтобы другим не досталось. Но ничего, Филателист с транспортом обещал помочь.
—  А бензин? — спросил Кайсанбек Аланович. — Где мы бензин-то возьмем? Бензин не овес, на каждом углу не нарвешь!
—  Знаю, — мрачно кивнул Пошта. — Но «Мародер» Филателиста ездит и на соляре, и на угле, и даже на подсолнечном масле. А грузоподъемность у него — будь здоров, как и проходимость.
—  Ну правильно, — пробурчал Штемпель. — Как себе — так «Мародер» главы клана. Как нам — так небось «уазик» какой-нибудь подсунешь или еще какую рухлядь.
Пошта хлопнул его по плечу.
—  Копать-колотить! Не волнуйся, я тебя не обижу, брат! Иди, ищи людей. Желательно — с боевым опытом и без морской болезни. А с транспортом я разберусь. Пока предлагаю сходить в арсенал.
Здание арсенала клана листонош представляло собой старинное, чуть ли не позапрошлого века одноэтажное строение из типичного для Джанкоя белого песчаника. Стены тут были толщиной в полметра, что позволяло сохранять прохладу даже жарким крымским летом. Окна, узкие и высокие, были забраны решетками из толстых прутьев, а дверь была обшита листовым металлом. Замок, громадный, древний, с фигурным ключом длиной в две ладони, оберегал запасы оружия клана. Ключ от замка, естественно, хранился лично у Контейнера.
—  Ну, — неприветливо поздоровался начальник безопасности, — заходите, коль пришли.
Дверь протяжно скрипнула, из арсенала дохнуло холодом. Контейнер посторонился, пропуская гостей. 
Пошта, Бандеролька, Штемпель и Кайсанбек Аланович ступили внутрь. В руке Пошта держал письменное распоряжение Филателиста «предоставить личному составу секретной экспедиции все необходимое». Бумажку он эту всучил Контейнеру, и тот взгляну на нее свирепо, будто на свой смертный приговор. О прижимистости и бережливости Контейнера в Джанкое ходили анекдоты.
Изнутри неказистый, снаружи арсенал внушал благоговение.
В сумрачном освещении — окна-бойницы не пропускали много света — тянулись бесконечные стеллажи и ящики с оружием.
—  Выбирайте, — буркнул Контейнер. — Что угодно для души.
—  Я — пас, — сразу сказал Кайсанбек Аланович. — Мое оружие — мозги, а не пушки. Я вообще пацифист. Ну разве что для самозащиты, — добавил он, беря с ближайшего стеллажа длинноствольный револьвер с рукояткой орехового дерева и матово-черным покрытием. Глаза у профессора заблестели, как у мальчишки в кондитерской лавке. — «Кольт-Питон»! Магнум-триста пятьдесят семь! С ума сойти! Откуда? Такая редкость, его еще до Катастрофы сняли с производства!
Контейнер хмыкнул. Жадность рачительного хозяина уступила место гордости.
—  Тут еще и не такое найти можно, — сказал он довольно. — Годами копилось.
Пошта медленно побрел вдоль стеллажей. Глаза разбегались. Оружейные запасы клана листонош отличались разнообразием — тут смешались разные эпохи, разные страны, разные концепции оружия, от самооборонных девайсов до армейских штурмовых винтовок. Рядом с «Калашниковым» стоял древний «томпсон», охотничья двухстволка соседствовала с короткоствольным револьвером «детектив спешиел», снайперка Драгунова стояла возле короткого бельгийского ФН-П90, разнообразные клоны знаменитой М-4 теснились на одной полке с помповыми дробовиками, пулеметы, винтовки, ружья и пистолеты безо всякой системы загромождали полки. Похоже, Контейнер тащил все в свою норку, как жадный хомяк, не удосужившись систематизировать и каталогизировать коллекцию. Теперь придется рыться.
— Ух, ты! — выпалил Пошта, схватив устрашающего вида ружье с барабанным магазином. — АА-12, автоматический дробовик! Круто!
—  Поставь на место, — велел Штемпель.
— Что не так? — Хотя Пошта и числился номинальным командиром в этой экспедиции, но в вопросе выбора оружия и снаряжения он безоговорочно уступал роль лидера Штемпелю, как старшему и более опытному члену клана.
— А ты прикинь, — предложил Штемпель. — У него скорострельность — 300 выстрелов в минуту. В барабане — 32 патрона. То есть один барабан ты расстреляешь секунд этак за десять.
—  Я возьму больше патронов! — решил Пошта.
— Угу. Только каждый патрон весит грамм пятьдесят, так? С нормальной пулей или навеской картечи. Значит, десять патронов — полкило. Сто патронов — три барабана, или тридцать секунд ведения боя — уже пять килограмм. И сколько ты упрешь на себе? Нет, ружье, конечно, классное, но больше для оборонительной войны. А нам в поход.
— Зато патроны двенадцатого калибра везде достать можно! — парировал Пошта. — В отличие от «магнумов» револьверных, — подколол он профессора, не выпускавшего из рук «Питон». — В крайнем случае — самом накрутить, машинка-то наверняка тут есть!
— Согласен, — кивнул Штемпель. — Дробовик возьмем обязательно. Но не автомат, и даже не полуавтомат — поставь «Вепрь» на место, а самую обычную помпу. «Моссберг-590» или «Ремингтон-870». А лучше даже — пятисотый «Моссберг», укороченный. Патронов всего пять, но зато под курткой спрятать можно. И будешь дважды думать, перед тем как стрелять. Есть у вас в запасах «пятисотки»? — спросил Штемпель у Контейнера.
—  Мало, их часто берут, — пожаловался тот. — Но для вас найдем.
У найденного дробовика оказался никелированный дырчатый кожух на стволе (и хорошо, и плохо: с одной стороны — блестит, может выдать, с другой — ржавчина ему не страшна) и прикрепленный к ствольной коробке патронташ на пять гнезд (однозначно хорошо, существенно ускоряет перезарядку). «Моссберг» Штемпель вручил Поште, а потом крепко задумался, чем бы вооружить Бандерольку. С ее-то субтильной комплекцией!
—  Как у тебя с терпеливостью? — спросил он девушку.
—  Чего? — не поняла та.
—  С выдержкой как, говорю?
—  Да вроде нормально, не жаловался никто, — пожала плечами Бандеролька.
—  На животе спать умеешь?
Бандеролька от удивления открыла рот и хлопнула ресницами,
—  Не в смысле — слюни на подушку пускать, — пояснил Штемпель, — а в смысле — спина не болит, если долго лежишь на животе в одной позе?
Бандеролька густо покраснела.
—  Не болит, — тихо ответила она.
—  Прекрасно. Тогда дам я тебе, красна девица, снайперскую винтовку. Только не Драгунова, а что-нибудь с ручным перезаряжанием. Дабы не повадно было жечь боеприпасы. «Ремингтон-700» есть у вас?
Контейнер насупился и покачал головой.
—  А что есть из болтовок?
—  «Баррет М-98» — съязвил Контейнер. — Под патрон «Лапуа-338».
Штемпель хмыкнул.
—  Ну да, ну да. Один выстрел — одно вывихнутое плечо. А менее злобное что есть?
Контейнер задумался.
—  Есть «Блейзер-93», — сказал наконец он, выдержав длинную паузу.
—  О! Годится. Берем!
Футуристического вида винтовку Штемпель покачал в руках, проверил работу затвора, заглянул в прицел (не забыть пристрелять!) и протянул оробевшей Бандерольке.
— И запомни, Бандеролька. Один выстрел — один труп. Что чувствует снайпер, когда стреляет в человека?
—  Не знаю...
—  Отдачу винтовки!
Пошта улыбнулся, а Кайсанбек Аланович нахмурился.
— Не нравится мне все это. Вы же листоноши, а не головорезы какие-то! И мы в экспедицию собираемся, а не на войну!
— Вполне возможно, — возразил Пошта, — что война сама придет к нам.
О вчерашних казаках-пластунах он пока друзьям не рассказал, отложил на потом. Чтобы не сеять слухи и панику.
— Но ведь задача клана листонош — восстановить связь, а значит — возродить цивилизацию! — с жаром сказал профессор. — Снайперская винтовка, знаете ли, доставляет только один вид сообщений — некрологи!
— Зато уж наверняка, — угрюмо подтвердил Пошта. — Понимаете, профессор, пока мы восстанавливаем связь, а значит — цивилизацию, очень много людей в Крыму желают обратного. И будут стараться нам помешать.
— Но зачем?! — изумился Кайсанбек Аланович. — Цивилизация несет благо всем!
— Не всем, — встрял в разговор Штемпель. — Вам ли не знать, профессор! Каждый уездный царек, местный феодал, возомнивший себя богом — ну кем он будет при возрожденной цивилизации? Никем, и звать его будут никак. Вот они и сидят по своим норам, управляют стадом таких же кретинов, и наша миссия им поперек горла.
— Ну да, ну да, — погрустнел профессор. — Лучше быть первым в деревне, чем вторым — в Риме...
—  Где? — удивилась Бандеролька.
—  Был такой город... Плохо кончил.
Штемпель решительным жестом прервал беседу.
—  Мы отвлеклись. Продолжим. «Кольт-Питон», конечно, это прекрасно, профессор, но, как справедливо заметил Пошта, с патронами к нему в Крыму напряженка. Поэтому я бы вам рекомендовал что-то более распространенное и скорострельное. «Глок», найдется?
—  «Глоки» разбирают первыми. Есть «Зиг-Зауэры».
—  Тоже сгодится. И пару запасных магазинов.
Профессор разочарованно вернул харизматичный револьвер на место и взял угловатый, но куда более практичный пистолет.
—  А кобуру? — застенчиво спросил он.
—  Снаряжение — потом, — отрезал Штемпель. — Вообще-то, всем надо бы взять по пистолету. Запасное оружие не повредит. Перейти с автомата на пистолет — всегда быстрее, чем заменить магазин в автомате. И желательно, чтобы все оружие было одного калибра, чтобы не таскать с собой ящики разных патронов. Что еще есть под девять миллиметров?
—  «Парабеллумы» есть, не желаете?
—  А посовременней?
—  Есть «Беретты» девяносто вторые. И «Чезеты».
—  Мне со Поштой по «Беретте», — решил Штемпель, — а Бандерольке «чизу» — у нее ладошки-то поменьше будут. Так, а чего это я без основного ствола остался? Дайте-ка мне, уважаемый Контейнер, во-он тот «Тавор». Израильский? Оригинал, не клон?
—  Оригинал.
«Тавор» приглянулся Штемпелю из-за компактности (схема булл-пап — магазин в прикладе позади рукоятки, укорачивает оружие почти вдвое) и из-за удобной кнопки сброса магазина. Да и коллиматорный прицел — штука полезная, раздобыть бы еще к нему батареек...
—  Ну что, все укомплектованы? — Штемпель оглядел отряд. Вроде все. Теперь боеприпасы. Берем по две сотни патронов к основному стволу, по сотне — на пистолет. На первое время хватит, прав профессор, не воевать едем, оружие только для самозащиты.
По три магазина. Кобуры, ремни двухточечные. Гидросистемы. Противогазы и химзащита. Знаю, что нам не надо, — предупредил он возражения Пошты. — Профессору понадобится. Да и нам не помешает, мало ли куда занесет. Мы, листоноши, конечно, существа живучие, но зачем зря организм насиловать? Да и для маскировки хорошо, от окружающих не будем сильно отличаться. Рюкзаки...
Штемпель крепко задумался. Был соблазн взять крутые тактические рюкзаки — были у Контейнера трофейные, и «5.11», и «Макспедишн» — да только со всей этой системой «молле» и прочими прибамбасами по Крыму ездить — все равно что с флагом «Мы идем в секретную экспедицию». Поэтому листоноша остановил свой выбор на неприметных, но вместительных туристических рюкзаках — достаточно поношенных, чтобы не возбуждать нездорового интереса у грабителей и мародеров, но все еще крепких, с хорошими жесткими каркасами.
Для запасных магазинов, светошумовых гранат, фонариков и прочих мелких радостей (вроде «герберовского» ножа-мультитула, который Пошта откопал в завалах холодного оружия) Штемпель выбрал компактные разгрузочные системы Д-3, которые легко можно было спрятать под курточкой.
Штемпель надел разгруз, рюкзак, сунул в кобуру пистолет, за спину закинул «Тавор» и попрыгал. Тяжеловато, зато ничего не бренчит. Спутники, глядя на манипуляции Штемпеля, неуклюже повторили ту же процедуру.
—  Ну что, — бодро спросил Пошта. — К походу готовы?
До предела нагруженные листоноши и профессор вышли из арсенала. После сырого полумрака («Как там оружие не ржавеет? — мимоходом удивился Пошта, и сам себе ответил: — В смазке оно, Контейнер масла не жалеет») крымское утро ослепило их ярким солнцем и дохнуло в лица раскаленным воздухом.
—  Возьмите меня с собой, — раздался ломающийся подростковый голос.
—  Костя! — удивился Пошта при виде вчерашнего посыльного. — Ты что тут делаешь? Подслушивал небось?
—  Нет... — как-то неубедительно ответил Костя. — Но я никому не расскажу. Только возьмите меня с собой. Я стрелять умею. И бумеранг метать. Машину могу чинить, я движок «Мародера» раза три перебирал, с дядькой, он у меня механик!
Профессор улыбнулся.
—  А не мал ты еще?
Мальчишка побагровел.
—  Я, между прочим, вчера вон ему, — он яростно ткнул пальцем в Пошту, — жизнь спас!
—  Это правда, — подтвердил Пошта. — Но мы все равно тебя с собой не возьмем. Экспедиция — не место для детей.
—  Я не ребенок!
—  Об этом пусть судят твои родители.
—  Нет у меня родителей! Только дядька! И он разрешит!
—  Ага, конечно, — хмыкнул Штемпель. — Забудь, пацан. Подрастешь — станешь листоношей, и находишься еще по Крыму. На твой век приключений хватит.
—  А будешь болтать про нашу миссию, — добавил Пошта угрожающе, — отдам тебя Контейнеру. Он запрет тебя в арсенале и заставит чистить стволы. Все.
—  Не заставит, — Костя едва не плакал, осознав, что его все-таки не берут. — Контейнер — это мой дядька. Он меня скорее заставит конюшни чистить, к оружию не подпустит.
—  Ну вот видишь...
Пошта потрепал мальчишку по голове и повел свой маленький отряд в сторону столовой — как раз наступало время завтрака, а значит, там соберутся все свободные в данный момент листоноши. Идеальное время и место для рекрутирования добровольцев в самоубийственную миссию.

Глава 3
ВРАГ У ВОРОТ

— С ума спятили, что ли? — пожилой листоноша Телеграф пожал сутулыми плечами. — Какая еще экспедиция? Я только из рейса, почту доставлял в Симфер. Вы вообще в курсе, что на острове творится? Татары лютуют, казаки воюют, бандиты грабят. Порядка нет и скоро совсем не будет. Не, мужики, не пойду. Если б Филателист велел — другое дело, приказ есть приказ, а добровольцем не пойду. Я бы до своих лет не дожил, если б вызывался добровольцем во всякие опасные авантюры.
Пошта вздохнул. Требовать от Филателиста приказать он не мог; да и Филателист, будь он хоть трижды глава клана, не имел права посылать листонош не в регулярные рейды, а в самоубийственные экспедиции. Да и толку от рекрутов, идущих в бой из-под палки? Листонош, особенно таких, как Телеграф, надо было уговорить, замотивировать — но как это сделать, не выдав тайны бункеров?
—  Телеграф, — сказал Пошта. — Ты мужик взрослый и серьезный. Видал виды, как говорится. И Филателиста давно знаешь.
—  Ха! — Телеграф ухмыльнулся. — Да мы с ним вместе начинали эту цитадель возводить!
—  Вот-вот, — кивнул Пошта. — А теперь подумай. Будет Филателист впустую рисковать своими людьми? В такое сложное время — отправлять лучших в непонятную экспедицию?
—  Ну... Нет, — пожал плечами Телеграф. — К чему ты клонишь?
—  А если на острове дело идет к войне, как ты думаешь, надо листоношам что-то по этому поводу предпринять? — продолжал интриговать Пошта.
—  А что мы можем сделать? — Телеграф поднял брови.
—  Многое. Ты пойми, Телеграф. Пока ты не согласишься — я тебе не могу рассказать все подробности. Не потому, что не доверяю, а потому что права не имею. Не моя это тайна.
Телеграф хохотнул.
—  Ни черта себе расклад. Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что, а пока не подпишешься, даже не скажу, зачем идем. Ох, темнишь брат Пошта! Ох, темнишь!
Пошта улыбнулся.
—  Ясно-понятно, что темню. На то есть свои причины.
Очень Поште хотелось завербовать Телеграфа — тогда процесс рекрутинга прочих листонош пошел бы гораздо легче. Пошта не знал, как обстояли дела у Штемпеля и Бандерольки, но его самого уже четыре раза послали вежливо, и дважды — в грубой форме. Если Телеграф согласится, дальше пойдет легче. Во-первых, Телеграф отличался феноменальной везучестью, был этаким живым амулетом любой экспедиции. А во-вторых, если такой матерый член клана, как Телеграф, на что-то соглашается, молодым следует брать с него пример.
—  Эх, — Телеграф отхлебнул пива, — нравишься ты мне, Пошта. Есть в тебе что-то похожее на меня, каким я был лет двадцать назад. Пожалуй, что подпишусь. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.
Пошта радостно поднял пивную кружку и замер — странный высокий звук (почти на пределе слышимости) донесся с улицы. Вой? Писк? Гул? Нет, что-то другое.
Телеграф вдруг вскочил и заорал:
—  Ложись! Воздух!
И прежде чем Пошта понял, что старый листоноша имел в виду, Телеграф схватил его за шкирку и сунул под стол. На улице глухо ахнуло, земля вздрогнула, и зазвенело битое стекло. Моментально запахло пылью, дымом, разрытой сухой землей и кровью. Кто-то истошно завопил, и поверх крика опять раздался этот странный звук — вой падающих бомб.
—  Артобстрел! — сообразил Пошта, уже сидя под столом. Телеграф кивнул, прикрывая голову руками. С улицы донесся еще вой, потом взрыв. И еще. И еще.
Остро и кисло запахло кровью. Листоноши, кто успел, попрятались под столами и рухнули плашмя на пол. Осколки битого стекла устилали все горизонтальные поверхности, и если бы не пыль от взрывов, оседавшая сверху, все вокруг бы сверкало и переливалось. От грохота звенело в ушах. Пошта вспомнил, что при близких взрывах надо открыть рот, чтобы уравнять давление воздуха внутри носоглотки — иначе повылетают к чертям барабанные перепонки. А оглохнуть ему совсем не улыбалось.
Телеграф приподнялся на локтях, огляделся и по-пластунски пополз к выходу.
—  Ползи за мной, — скомандовал он Поште. — А то накроют нас тут, как цыплят в курятнике! И вы тоже, — прикрикнул он остальным листоношам, оцепеневшим и растерявшимся. — Ползите давайте, здесь вам не бомбоубежище! В арсенал, брать стволы и по боевым позициям! За артподготовкой наверняка будет штурм!
Пошта мысленно согласился со старым собратом. Это не разовая атака из разряда «проезжали мимо — дай, думаю, шмальну из гранатомета» каких-нибудь одичалых кочевников. Нет, бомбили плотно и серьезно, чуть ли не пытаясь раскатать цитадель листонош в плоский блин.
Но кто? Казаки? Вчера заслали диверсантов, сегодня решили разбомбить? Смысл тогда слать лазутчиков-пластунов?!
Когда листоноши доползли до дверей столовой, снаружи раздались первые автоматные очереди. Итак, штурм. Пошта осторожно выглянул: улицы поселка были пусты и изрыты воронками — но в целом пострадали гораздо меньше, чем можно было ожидать учитывая количество взрывов.
Прямо перед столовой на земле валялась неразорвавшаяся минометная мина — этакий вытянутый черный лимон с хвостовым оперением, пузатый, смертоносный.
Минометы? Ни фига себе! Это не РПГ, который на плечо взвалил — и стреляй. К каждому миномету полагается три человека обслуги, стреляли часто — значит, минометов много, следовательно, численность противника высокая.
Пошта привстал на четвереньки, быстро посмотрел по сторонам — никого! — и с низкого старта рванул в арсенал.
Над крышами домов виднелись столбы дыма: противник обстреливал окраины цитадели, скорее всего, пытался разрушить неприступные стены. Где-то кипел ожесточенный бой: трещали автоматы, басовито гудел пулемет, слышались одиночные хлопки ручных гранат. Сухо щелкали снайперские винтовки.
—  Копать-колотить! — Пошта добежал до угла, выдохнул, выглянул.
Инстинкты велели прижаться к стене, чтобы не зацепило шальной пулей, но Пошта знал, что делать этого не следует. Пуля — не биллиардный шар, угол падения которого всегда равен углу отражения. Пуля же, остроконечная автоматная пуля со стальным сердечником, попадая в стену, рикошетит под непредсказуемым углом и чаще всего летит дальше вдоль стены, на расстоянии где-то в полметра. Поэтому ближе, чем на полметра, к стене во время боя прижиматься опасно — не пуля, так осколки кирпича заденут обязательно.
— Чего встал? — прикрикнул на него Телеграф.
— Вроде можно, — оценил обстановку Пошта и крикнул: — Вперед!
Короткими перебежками от укрытия до укрытия Пошта, Телеграф и еще трое молодых листонош добежали до арсенала. Там царил хорошо организованный бардак: все, кто успел добраться до складов оружия, спешно хватали хоть что-нибудь, что под руку подвернется, и спешили на посты. Контейнер, ошалевший от такого наплыва клиентов, проявлял чудеса щедрости и ловкости, следя за тем, чтобы листоноши не схватили, скажем, патроны не того калибра, или что-нибудь совсем уж эдакое, из чего только стрелять полгода учиться надо, а попадать — так целых два.
То, что Пошта, Штемпель и Бандеролька отобрали для экспедиции, сейчас хранилось уже в багажнике «Мародера», то бишь — слишком далеко. Поэтому Пошта, оценив иронию ситуации (выбирали-выбирали, выбрали, спрятали, а теперь будем воевать чем попало) схватил с полки первый попавшийся «калаш», старый «лифчик» с четырьмя кармашками — в каждом по два магазина, итого восемь и один в автомате, двести семьдесят патронов, должно хватить на какое-то время — и выскочил на улицу.
По боевому расписанию Поште следовало охранять Южные ворота. По идее, Штемпель и Бандеролька уже должны были быть там. Телеграф, подписавшись на экспедицию, тем самым признал главенство Пошты и последовал за ним.
Когда они добежали до Южных ворот цитадели, их ждал сюрприз: ворот больше не было. Их разбомбили в щепки, и только два блиндажа из мешков с песком уцелели. В одном блиндаже сидела Бандеролька с древней трехлинейкой в руках, а в другом — Штемпель с пулеметом и парочкой выстрелов для РПГ. Самого гранатомета у него не было.
— Прибыл! — доложил Пошта, врываясь в блиндаж Штемпеля. Краем глаза он увидел, что Телеграф решил пойти на помощь Бандерольке.
— Ленту подай, — спокойно попросил Штемпель, отрываясь на секунду от стрельбы.
Пошта схватил с пола цинк с патронами, откинул крышку и протянул другу ленту. Штемпель прекратил стрелять длинными очередями, откинул затвор пулемета — изнутри пыхнуло жаром, как из доменной печи — и деловито стал менять ленту. Пошта занял позицию и начал постреливать короткими, в три выстрела, очередями по бегающим в дыму фигуркам.
—  С кем воюем? — осведомился он.
—  Фиг их знает, — ответил Штемпель, возвращая пулемет на бруствер. — По-моему, татары...
—  Татары? Египеткая сила! — удивился Пошта. — С какого перепугу? Чего им здесь надо? Я бы еще понял, если казаки...
—  А почему казаки? — спросил Штемпель.
—  Да так... Был вчера один инцидент, — уклончиво ответил Пошта, не вдаваясь в подробности. — А почему ты решил, что это татары?
—  Лопочут не по-нашему. Тут один пробрался через стену — кошку закинул, по веревке залез, двоих наших успел положить, ножом, прикинь! Так вот он перед смертью — Бандеролька ему башку прострелила — крикнул чего-то типа «аллах акбар». Ну кто еще, если не татары?
«Совсем хан Гирей с ума спятил, — решил Пошта. Додуматься надо — на листонош нападать! Чего ж им всем у нас надо?».
Как чего! Перфокарта им нужна. Карта бункеров. Технология. Власть над миром.
Но откуда они о ней узнали?!
Возможно, среди листонош завелся «крот».
Самая мерзкая мысль на свете. После нее перестаешь доверять братьям, товарищам, друзьям. Начинаешь всех подозревать. Парализуешь весь клан одной фразой.
«Нет, об этом я подумаю завтра, — решил Пошта. — Если доживу. И вслух пока произносить не буду. Потому что это пока даже не предположение, а так — догадка, основанная на интуиции».
Пока займемся делами насущными.
—  Сколько их, не прикидывал? — спросил Пошта, меняя магазин
—  Сложно сказать, они пока особо не высовываются, — ответил Штемпель.
—  А где наша артиллерия?
В клане листонош было целых две пушки — обе стреляли, но ездила только одна. Постоянный предмет шуток и повод для насмешек над Контейнером — ему еще предлагали подводной лодкой обзавестись, куда ж без нее в степи! А вот и дошутились — сейчас бы пальнуть по позициям противника парочкой подкалиберных, а потом еще парочкой осколочных — и вопрос бы снялся сам собой.
— Кончилась артиллерия, — Штемпель резко дернул подбородком. — Первую гаубицу накрыли первым же залпом из миномета, как будто специально целились и знали, где она стоит. А вторая — безоткатка — взорвалась при собственном выстреле. Что-то в стволе.
«Пахнет диверсией», — подумал Пошта, но промолчал.
— Эти черти, — продолжал говорить в перерывах между очередями Штемпель — разбомбили все сторожевые вышки и блокпосты, взорвали ворота. Но саму цитадель не трогали — видно, что-то им тут надо. Или кто-то. Но, я думаю, у них с боеприпасом напряженка. Видно, нашли где-то армейский склад, да весь и выпуляли. Сейчас в штыковую пойдут, мы их и положим. У нас-то патронов поболе будет, да и обороняться всегда легче, чем наступать.
Но тут случилось непредвиденное. Атака татар вроде захлебнулась, сменившись короткими наглыми вылазками, которые листоноши пресекали в зародыше. Татары залегли и вяло постреливали по блиндажу, Бандеролька отвечала точными выстрелами из трехлинейки (все-таки Штемпель в ней не ошибся — девчонка прирожденный снайпер). Казалось, вот-вот и татарское начальство, какой-нибудь там юз-баши или он-баши — Пошта не помнил, как точно в Ханстве называются десятники и сотники — даст команду отступать, но у мусульман нашелся свой козырь в рукаве.
БТР!
Древний, весь побитый, латаный-перелатаный, пятнистого серо-буро-малинового цвета, он выполз из клубов дыма, натужно воя движком и фыркая выхлопом.
На башне БТРа стоял, как и полагается, пулемет КПВТ — калибра двенадцать целых и семь десятых миллиметра. Такая дурища разнесет блиндаж из мешков с песком с одной очереди.
—  Где РПГ?! — заорал Пошта, хватая выстрелы к вышеозначенному оружию.
—  За воротами валяется, — ответил Штемпель. — Гранатометчик, салага неопытный, выскочил — вот его и убило.
—  Прикрой меня, я сгоняю!
—  С ума сошел?! — закричал Штемпель, но Пошта уже выскочил из блиндажа.
В беготне под пулями есть один секрет: каждые два шага надо менять направление бега, а каждые пять-шесть — уровень своей головы относительно поверхности земли, то бишь приседать, кувыркаться, ползать по-пластунски и так далее. От шальной пули это, конечно, не спасет — но на то она и шальная; а вот от снайпера — очень даже.
На том месте, где когда-то были Южные ворота цитадели листонош, сейчас зияли воронки от бомб. Возле одной из воронок лежал убитый. Пошта кувыркнулся в сторону трупа, спрыгнул в воронку и стащил тело противника за собой. Над головой рассерженным осами гудели пули.
Пошта сорвал с трупа маску. Точно, татарин! Так, а что у тебя» разгрузе? Аптечка, сухпай, малая пехотная лопатка, ошибочно именуемая саперной, ты что, дружок, не на войну, а на строительные работы собрался? Ага, вот они. Дымовые шашки. То, что мне нужно.
Каждая дымовуха представляла собой алюминиевый цилиндр сантиметров двадцати в длину и около пяти — в диаметре. Пошта выдернул зубами оба запальных шнура и швырнул дымовые шашки в сторону неторопливо приближающегося БТРа.
Когда поле боя основательно заволокло серым дымом, Пошта продолжил свой бег с кувырками и так далее к убитому гранатометчику. Тому на вид было лет двадцать. Неудивительно, что пацан сглупил и решил идти в атаку. А вот и РПГ, заряженный, мальчишка даже выстрелить не успел.
Пошта подхватил гранатомет, встал на одно колено, поймал в прицел уродливую тушу бронетранспортера.
Выстрел! И ракета, оставив после себя густой белый след, пронеслась в паре сантиметров от брони.
Мимо! Ну что ж за день сегодня такой!
Бронетранспортер, оценив угрозу, начал разворачивать башню с КПВТ в сторону Пошты.
А взять с собой пару запасных выстрелов Пошта, конечно же, не догадался. Вот что значит принимать решения впопыхах!
Пошта стремглав метнулся обратно, когда басовито зарокотал КПВТ. Каждая пуля взбивала из земли фонтан грязи метра в полтора. Пошта бежал, как заяц, петляя и прыгая, и только благодаря этому ни одна из маленьких, но стопроцентно гарантированных смертей его не задела.
Пробегая мимо второго блиндажа, Пошта услышал, как Телеграф ругается с Бандеролькой:
— Не трать зря патроны! — отчитывал девушку пожилой листоноша. — Все равно броню не пробьют!
— Я по смотровым щелям стреляю! — азартно отвечала Бандеролька.
Когда Пошта кувырком ввалился в блиндаж Штемпеля, тот приветствовал его восхищенным выдохом и отеческим подзатыльником:
— Ну ты и дурак! Везучий, конечно, но такой дурак!
— Подай гранату, пожалуйста, — как ни в чем ни бывало попросил Пошта. — А то забыл с собой захватить.
Дальнейшее было просто: зарядить РПГ, проверить, нет ли чего позади стрелка на расстоянии пару метров, взять упор о бруствер, подпустить бронетранспортер поближе. Прицелиться. Выстрелить.
В этот раз Пошта не промахнулся — реактивная граната попала точно в тупое рыло бронетранспортера. Кумулятивный заряд прожег броню, волна сжатых раскаленных газов убила экипаж, а потом сдетонировал боезапас и баки с соляркой.
БТР превратился в огненный шар.
От взрыва содрогнулась земля. Потеря столь ценной техники, очевидно, деморализовала противника и послужила сигналом к началу отступления. Листоноши проводили убегающего противника дружескими очередями из пулеметов и автоматов.
Пошта закинул «калаш» за спину и резюмировал:
—  Ну что, вроде отбились?
—  Ф-фу, — выдохнул Штемпель. — Отбились. Но с трудом. Если бы не ты и твоя дурная везучесть...
—  Ладно, — отмахнулся Пошта, — не надо оваций. Пойдем, проверим, как на остальных постах. Кстати, я Телеграфа уговорил с нами пойти, а значит, и остальные подтянутся. Вот он-то как раз везучий, мне до него еще расти и расти.
Клану удалось отбить набег татар, но с существенными потерями — и в личном составе, и материальными. Минометный и ракетный обстрел полностью уничтожил Южные и Северные ворота цитадели, серьезно пострадал склад провианта и сортировочная станция. Через Северные ворота, вернее, то, что от них осталось, в Джанкой прорвались разрозненные группы татар, но были уничтожены листоношами в ожесточенных уличных боях. Диверсанты успели обстрелять арсенал, прежде чем Контейнер смел их ураганным огнем из шестиствольного пулемета на крыше здания. Также татары попытались штурмовать офицерский барак, он же штаб клана, и, если бы не племянник Контейнера, шустрый мальчишка Костя, нападение бы удалось. Пацан успел подать сигнал тревоги и даже срубил одного из нападавших своим бумерангом после чего на помощь поспешил отряд листонош и выкосил диверсантов всех до единого, не взяв, к сожалению, ни одного пленного. Хотя и без «языка» было очевидно, что именно штаб Филателиста интересовал нападающих больше всего...
Детали головоломки складывались в одну картину.
Филателист отозвал Пошту и, пока остальные члены клана убирали тела своих и чужих убитых, подметали гильзы и укрепляли поврежденные здания, сказал мрачно:
—Началось. Даже раньше, чем мы предполагали. Сначала казаки, теперь татары. Чует мое сердце, следующими будут бандиты Рыжехвоста. Времени нет совсем. Вам пора выдвигаться, пока нас не смяли. Долго мы не продержимся.
—Мы не успели толком набрать отряд, — возразил Пошта. — Снаряжение, оружие, карты...
— Выезжайте прямо сейчас, — Филателист был непреклонен. — Скорость прежде всего. Или мы доберемся до бункеров первыми, или нам — конец.
— Понял, — кивнул Пошта и пошел собирать своих людей, потрепанных, усталых, жаждущих холодного пива и сна — чтобы обрадовать, что им прямо сейчас в экспедицию.
Что поделать, не всегда лидера любят. Иногда и матерят сквозь зубы.

Интерлюдия
Позывной «Буревестник»

Словно ленивый неповоротливый зверь, баркас «Буревестник» пытался уйти от погони, неспешно маневрируя среди обросших кораллами спин горбатых китов. Капитан Воха уверенными движениями крутил штурвал то вправо, то влево, бросая баркас в узкие просветы между многотонными тушами животных. В машинном отделении, ругаясь благим матом, орудовали лопатами матросы Железняк и Бакула. Отработанными за долгие годы службы на флоте практически до автоматизма движениями, матросы закидывали в топку древесный уголь, не забывая при этом поглядывать на датчики давления и пара.
Капитан, спокойный, словно индейский вождь, пристроил баркас параллельным курсом меж двух китов, самцом и самкой. Левиафаны то и дело появлялись из воды, чтобы совершить очередной глубокий вдох, прежде чем вновь уйти на глубину. От каждого подобного всплытия на баркас обрушивались мощные волны, грозящие того и гляди перевернуть судно на бок. Но Воха слыл бывалым моряком и всякий раз успевал отвести баркас чуть в сторону, чтобы с противоположного борта его поддержала волна от всплытия второго кита. Таким образом он не только поддерживал баркас на плаву, но и весьма успешно прикрывался китовыми тушами от пушек и пулеметов преследователей. Единственным недостатком подобной тактики было то, что в результате страшной болтанки всех членов экипажа и единственного пассажира «Буревестника» безжалостно мотало по палубе. Если бы, перед тем как укрыться в китовой стае, Воха не отдал приказ всем обвязать себя страховочными тросами, то к этому моменту капитан мог бы не досчитаться нескольких человек.
Почуяв небольшую передышку, капитан включил рацию и в очередной раз попытался призвать кого-нибудь на помощь.
—Всем, кто меня слышит. Говорит капитан корабля «Буревестник». В водах неподалеку от Гурзуфа мы подверглись нападению пиратской флотилии. Нужна помощь. Повторяю. Всем, кто меня слышит...
Радиоэфир отвечал лишь помехами и шумами. Капитан было подумал, что пираты глушат его сигнал, но потом отбросил эту мысль. Откуда у морских падальщиков подобные технологии? Скорее всего, у его рации просто не хватает мощности для того чтобы пробиться сквозь эфирные помехи, доставшиеся в наследство от Катастрофы.
— Капитан! Хватить глотку драть. Лучше сдай свой «Буревестник» нам и, возможно, мы сохраним жизнь тебе и твоим людям.
Голос, обратившийся к нему по рации, капитан Воха знал гораздо лучше, чем ему бы хотелось. Рыжехвост, один из главарей отребья, что называет себя пиратами. Много лет назад сотни воров, убийц, насильников и прочих маргинальных элементов общества собрались в городе Краснопресненске и переименовали его в Тортугу. Собрав уцелевшие после Катастрофы катера, яхты и другие оставшиеся на плаву суда, так называемые пираты стали промышлять в водах вокруг острова. Далеко от берега они не ходили, так как там могла встретиться живность, которая запросто могла бы использовать прогулочный катер вместо зубочистки. Вот и промышляли пираты набегами на прибрежные поселения или грабежами цивилизованного флота.
К последним и относился баркас капитана Вохи. В этот раз «Буревестник» совершал не вполне стандартный для него рейс из Ялты в Судак. Судно зафрахтовал молчаливый парень, оплативший проезд настоящими драгоценными камнями. Но за такой щедрый куш он потребовал выйти из порта глубокой ночью, не зажигая огней. Как говорится, хозяин-барин. «Буревестник» шел вдоль берега медленно и степенно, делая узлов десять, не больше. Но ранним утром из неприметной бухты наперерез баркасу бросился пиратский лайнер на подводных крыльях.
У баркаса ещё был небольшой шанс дотянуть до Гузуфа и укрыться там, но в этот момент на мостик ворвался наниматель и принялся уговаривать капитана Boxy не пытаться уйти от погони, а тихо-мирно сдаться на милость пиратам.
—  У меня ещё есть горсть золотых цепочек с бриллиантами, мы легко и безболезненно откупимся от пиратов. Больше на вашем баркасе нет ничего ценного. Они пороются в трюме и отпустят нас.
—  Во-первых, плохо ты знаешь повадки пиратов, приятель, — как всегда невозмутимо ответил капитан, — во-вторых, у нас неплохие шансы оторваться от этих бакланов.
Но пока капитан и пассажир пререкались, со стороны Гузуфа появились ещё несколько лодок и катеров с черными полотнищами на флагштоках.
—  Грот-мачту вам всем в задницу по самый такелаж! — выругался Воха, разворачивая баркас прочь от береговой линии. После чего капитан склонился к медной трубе рядом со штурвалом и закричал: — Железняк! Бакула! А ну подкиньте угольку, у нас гости нарисовались!
—  Есть, капитан! — откликнулся из трубы искаженный глухой голос то ли Железняка, то ли Бакулы.
Шансов у «Буревестника» уйти в открытом море от быстроходного судна не было никаких. Но Воха заметил водяные фонтаны и черные силуэты выныривающих из воды горбатых китов. Эти древние млекопитающие каким-то образом смоги противостоять мутациям и практически не отличались от своих довоенных сородичей, вот только размерами стали побольше. Другое дело, что поблизости от китов вполне мог обнаружиться кракен или другой морской хищник. Но капитан предпочитал об этом не думать.
—  Что вы делаете? — взвыл дурным голосом пассажир, понимая, что сдаваться капитан не намерен. — Заглушите двигатель!
Пассажир успел сделать всего один шаг в сторону застывшего у штурвала капитана, как тут же путь ему преградил шкипер Куркулис. Старый морской волк, служивший когда-то на сухогрузах в водах Прибалтики, вырос перед пассажиром, словно неприступный утес.
—  Капитан знает свое дело. Попрошу покинуть мостик.
Сказано это было таким тоном, что пассажир не посмел ослушаться, лишь, злобно сверкая глазами, выбрался на палубу и сел рядом с бухтой якорной цепи.
—  Спасибо, шкипер, — не оборачиваясь, поблагодарил капитан, — передай всем на палубе, что нужно закрепить груз. И проверь, чтобы каждый обмотался страховочным тросом. Сейчас нас слегка покачает.
—  Да, капитан.
Шкипер отправился выполнять поручение капитана, а Воха тем временем пристально вглядывался в просветы между черными китовыми тушами. В небе появились десятки огромных чаек, пикирующих одна за другой в воду и подбирающие оглушенную и дезориентированную движениями китов рыбу. Одной из птиц не повезло. Стоило ей приблизиться к водной глади, как навстречу ей взлетела толстая, покрытая блестящей на солнце чешуей морская змея. Гадина буквально слопала чайку на лету и рухнула обратно в воду. Пернатые недолго оплакивали неудачливую товарку и вскоре вновь принялись опускаться на воду в поисках добычи.
Капитан счел развернувшуюся на его глазах драму хорошим знаком. Если вода кишела морской живностью, следовательно, крупнее китов в этом районе никого не было. Отбросив последние сомнения, Воха смело повел «Буревестника» в центр китовой стаи.
И вот уже час как баркас укрывался за горбатыми спинами. Быстроходный пиратский лайнер неотступно сопровождал их, следуя параллельным курсом и между китами и береговой линией, таким образом отрезая баркасу всякую возможность прорваться и укрыться в одной из многочисленных бухточек. Остальные пиратские суденышки уже давно отстали, не способные поддержать заданный «Буревестником» и китами темп.
Но Фортуна — капризная женщина, переменчивая, словно роза ветров. Вскоре она оставила капитана Boxy.
Пираты, утратив терпение, открыли огонь. Целились они не в баркас, а в одного из горбатых китов. Вспенив морскую гладь, от лайнера в сторону кита устремилась торпеда. Бум! На этот раз водяной фонтан окрасился алым. Вместе с каплями на палубу «Буревестника» посыпались куски китовой плоти. После чего море словно обрело возможность разговаривать.
Отчаянные протяжные завывания буквально заставили людей закричать от боли, упасть на колени и пытаться заткнуть уши лишь бы не слышать этот леденящий душу звук. Горбатый кит умирал и плакал от непонимания. За что? За что эта стальная рыба причинила ему такую адскую боль? Его сородичи, горбатые киты, отвечали ему. И вся эта какофония была просто невыносима для человеческого слуха.
Киты остановились и закружили на месте.
Капитан Воха, пытаясь не потерять сознание, из последних сил маневрировал между горбатыми исполинами, стараясь увести баркас как можно дальше от умирающего левиафана. Заметив это, пираты обошли стаю по широкой дуге, и буквально через несколько минут их лайнер догнал баркас. Закинув абордажные крючья, пираты ловко подтянули судна борт к борту.
Поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно, Воха склонился к переговорной трубе.
—  Железняк! Стоп машина!
—Есть! — судя по голосу, матросы в кочегарке были только рады окончанию погони. Скорее всего, они просто рухнули на месте, обессиленные и уставшие.
Утирая со лба пот, капитан Воха вышел на палубу, чтобы первым встретить захватчиков.
С лайнера на баркас уже перекинули деревянные сходни, по которым на узкую палубу «Буревестника», словно тараканы, высыпались пираты. Грязные, в засаленной одежде, они больше напоминали бездомных, нежели моряков. Однако в руках они держали вполне работоспособное новенькое оружие — автоматы Калашникова, охотничьи ружья и дробовики. Один рослый патлатый пират зачем-то притащил с собой ручной пулемет. Стоило экипажу баркаса сделать хоть одно неосторожное движение, как их тут же превратили бы в нашпигованную свинцом отбивную. А если учитывать наличие пулемета, то сразу в кровавый фарш.
Экипаж захваченного баркаса встал вдоль борта, угрюмо поглядывая на пиратов. Пассажир так и остался сидеть у бухты, словно происходящее на палубе его не касалось в принципе.
Капитан лишь покосился на пассажира и встал перед своими подчиненными, словно пытаясь закрыть их своим телом. Воха до последнего не терял надежду на то, что пираты их отпустят, но стоило ему увидеть главаря захватчиков, как настроение его резко ухудшилось. Вальяжной походкой на палубу баркаса ступил сам Рыжехвост, один из самых прославленных среди пиратской флотилии душегубов. Не узнать его было просто не возможно. Огненная грива была его визитной карточкой.
Рыжехвост вскользь посмотрел на экипаж и уставился на сидевшего к нему спиной единственного пассажира «Буревестника».
—  Ещё кто-нибудь на судне есть? — спросил главарь властным голосом.
—  В машинном отделении два кочегара, — капитан Воха по-прежнему был невозмутим. Он смело смотрел в глаза Рыжехвоста, в отличие от своих подчиненных, старавшихся не привлекать к себе ненужного внимания. — Остальные все здесь.
—  Хорошо, если так, — весело цыкнул языком рыжеволосый главарь и бросил одному из подчиненных, — Проверь!
Сразу трое пиратов ринулись в трюм, через несколько минут на палубу выползли чумазые от угольной пыли Железняк и Бакула. У последнего, видный даже под толстым слоем копоти, под глазом наливался синяк. Было ясно, что просто так подчиняться командам захватчиков матросы не пожелали.
Вслед за кочегарами появились пираты и отрапортовали.
—  Чисто, капитан.
—  Хорошо, — повторил Рыжехвост и обратился к притихшему пассажиру. — Позвольте узнать, любезный, вы чьих будете?
Пассажир наконец-то обернулся и посмотрел на Рыжехвоста снизу вверх.
—  Моё имя Мирон. Я простой путешественник, плыл домой в Судак.
—  Да-да, всего лишь простой путешественник, — расхохотался в ответ Рыжехвост, и пираты тут же поддержали своего главаря дружным гоготом, — у которого хватило средств, чтобы нанять баркас. Любезный, вы мне тут не лепите горбатого. А то мои ребята уже продемонстрировали, как у нас принято поступать с такими.
Рыжехвост ткнул толстым пальцем в сторону плавающей неподалеку туши мертвого горбатого кита. Пассажир взглянул в указанном направлении и неприязненно поморщился.
—  Капитан, мы могли бы поговорить с вами наедине?
—  Я что, по-твоему, красна девица, чтобы со мной наедине разговаривать? У меня от моей команды секретов нет! — палуба вновь затряслась от всеобщего приступа пиратского веселья.
—  Хорошо, раз вы настаиваете, — пассажир потянулся достать что-то из внутреннего кармана своей куртки, и тут же ему в лоб уперся ствол капитанской беретты.
—  Не так шустро, любезный, — в голосе Рыжехвоста зазвенел металл.
—  Простите, капитан, — миролюбиво ответил пассажир и как можно медленней достал из кармана связку золотых цепочек, на каждой из которых сверкали бриллианты. По палубе пронесся общий восхищенный вздох, бриллианты заблестели во взглядах пиратов искрами алчности.
—  Тихо! — рявкнул Рыжехвост и вырвал драгоценности из руки пассажира. — И что вы за это хотите, любезный? Чтобы я удовлетворился этими побрякушками и убрался восвояси?
Пассажир напряженно смотрел на пиратского капитана, понимая, что его затея может с треском провалиться.
—  Можно и так сказать.
Рыжехвост ещё некоторое время полюбовался игрой света на драгоценных камнях, после чего, не глядя, швырнул их за спину. Цепочки ещё не успели упасть на палубу, как в том месте тут же образовалась куча мала. Пираты отчаянно дрались за добычу, отвешивая друг другу увесистые тумаки и зуботычины. Рыжехвост даже не взглянул на эту безобразную свалку, продолжая допрос пассажира.
—  Мне кажется, у вас найдется что-то гораздо ценнее этих цацек. Взять его, тащите на наш корабль и бросьте в трюм.
Четверо дюжих пиратов бросились выполнять приказ капитана. Но скрутить пассажира они смогли с большим трудом. Несчастный сдался лишь тогда, когда в затылок ему вновь уперся ствол пистолета. Пираты быстро связали пассажира по рукам и ногам и словно ценный груз понесли на руках на свой лайнер.
Проводив их взглядом, Рыжехвост подошел к бухте якорной цепи и внимательно осмотрел её изнутри. После чего радостно хмыкнул и жестом фокусника достал из неё небольшой стальной чемоданчик с кодовым замком.
—  Джек-пот! Это как раз то, что мы искали.
Фальшиво насвистывая какую-то мелодию, главарь пиратов поднялся на сходни. Кинув последний взгляд на застывшую вдоль борта команду «Буревестника», Рыжехвост отдал распоряжение своему помощнику.
—  Экипаж связать и оставить на палубе. Как только отойдем подальше, пустите им торпеду по ватерлинии. Будет им наука, что не стоит пытаться убежать от капитана Рыжехвоста.
—  Будет сделано, — радостно осклабился помощник и бросился выполнять приказ.
Когда пиратский лайнер отошел на безопасное расстояние, установленная на его корме крупнокалиберная пушка плюнула огнем, послав снаряд в сторону беззащитного баркаса. Пираты одобрительно загудели, глядя на то, как обреченное судно начинает медленно погружаться в холодную морскую воду. Взревев двигателем, пиратское судно умчалось прочь.
Стоило лайнеру исчезнуть из виду, как из-под воды рядом с баркасом показался аквалангист. Облаченный в допотопный костюм для подводного плаванья, шкипер Куркулис медленно забирался по специальным поручням на борт «Буревестника».
—  Я уж думал, тебя катраны съели, — ворчливо поприветствовал шкипера капитан Воха.
—  Я сам кого хочешь съем, — отмахнулся Куркулис, скидывая тяжелый баллон с дыхательной смесью. Разоблачившись, шкипер достал из ножен на поясе узкий нож и перерезал путы на руках капитана. Вдвоем они быстро освободили остальных членов экипажа.
—  Так, Железняк и Бакула, пулей дуйте в трюм и включайте насос. Шкипер, ты зачем костюм снял?
—  Что значит «зачем»?
—  А кто пробоину снаружи латать будет? Натягивай костюм обратно и лезь в воду! Раз тебя катраны есть не хотят, твоя кандидатура лучше всего подходит на роль подводного ремонтника.
—  Вот так всегда, — заворчал в ответ Куркулис, — даже элементарного «спасибо» от тебя не дождешься.
—  «Спасибо» я тебе выставлю в жидкой валюте по возвращению в порт. А сейчас марш за работу, бездельники!
Матросы приступили к ремонту судна. Глядя на их слаженные действия, капитан испытал чувство гордости. Жаль, конечно, что пираты захватили в плен пассажира. Но судя по тому, что они знали о чемоданчике с кодовым замком (о наличии которого даже Воха был не в курсе), действовали пираты по чьей-то наводке.
—  Мы ещё встретимся, Рыжехвост, — пробормотал капитан Воха, — обязательно встретимся.

Глава 4
ЗАЯЦ И МЫШИ

Шоссе номер М-17, соединяющее Джанкой с Феодосией, знавало и лучшие времена — хотя, как говаривали знающие люди, идо Катастрофы не отличалось качеством асфальта. Сейчас же, много лет спустя после чудовищного катаклизма, от шоссе осталось только название да направление. По сути, это была разъезженная колея посреди степи, отличавшаяся от окружающей пустоши лишь чуть более серым цветом из-за рассыпавшегося в мелкую крошку древнего асфальта. На обочинах колеи росли дикие травы, желтые, зеленые, даже красные — сухие и ломкие от жары. Само шоссе пересохло и растрескалось, местами зияли рытвины и выбоины.
Если бы листоноши ехали верхом, наверное, скорость была бы даже выше: кони-мутанты легко бы скакали что по степи, что по шоссе, срезая углы и перескакивая через препятствия. Но, увы, Один и его собратья остались в конюшне клана, а Пошта сидел за рулем «Мародера», рядом с Бандеролькой, на заднем сиденье дремал профессор Кайсанбек Аланович. Телеграфу и Штемпелю достался старый, но еще крепкий «Тигр» с переделанным под грузовик кузовом — туда сложили все наспех собранные припасы, в том числе бочки с солярой и мешки с углем.
Обе машины, теоретически, считались внедорожниками — но Пошта не хотел рисковать и гнать напрямую через степь. Влетишь в какой-нибудь овраг и русло пересохшего ручья, и дальше придется идти пешком. Поэтому ехали по дороге.
Вскоре на горизонте показался старый покосившийся знак «Азовское». За ним виднелись десятка полтора полуразрушенных строений из белого песчаника. Пошта притормозил на въезде в поселок — хоть и заброшенный, тот мог служить прибежищем каким-нибудь мутантам или бандитам — и поехал очень медленно, поглядывая по сторонам.
Со слов Филателиста Пошта знал, что здесь, в ближайшем населенном (поправка: некогда населенном) пункте, у листонош был тайный склад с горючим. Филателист, будучи трезвомыслящим человеком, не складывал все яйца в одну корзинку, и, обустраивая цитадель клана, предвидел возможную эвакуацию в случае массированного нападения.
Поэтому на черный день в Азовском были зарыты в условленном месте несколько цистерн с дизельным топливом — достаточно, чтобы дозаправить караван с эвакуированными листоношами. На черный день, так сказать.
«Вот он и настал, черный день», — подумал Пошта грустно. Ему было больно и горько покидать родную цитадель в таком состоянии — разбомбленную, обстрелянную, залитую кровью. Еще горше было потрошить запасы клана, сделанные на всех.
Но ведь и миссия у Пошты — одна на всех. Важнее дела нет ни у кого в Крыму.
Условленным местом была, как ни парадоксально, бывшая заправка. Ну логично — кто же станет искать запасы топлива там, где уже все давным-давно обыскали и выкачали до капельки.
Пошта остановил «Мародер» возле здания заправки — оно, как ни странно, практически уцелело, только окна разбили, и из рам торчали острые, как клыки, осколки стекла, и вылез из машины, с наслаждением размяв ноги.
Телеграф припарковал «Тигр» чуть сзади и сбоку, чтобы не перекрывать выезд, если придется удирать, и тоже вылез наружу. Следом выбрался Штемпель. Судя по настроению, они всю дорогу ругались из-за чего-то не слишком серьезного — то бишь не ругались по-настоящему, а так, переругивались для поддержания беседы.
—  Что, приехали? — осведомился Телеграф.
—  Почти, — сказал Пошта. — Пополняем запасы.
Телеграф скептически выгнул бровь:
—  Здесь? В этих руинах?
—  Угу, — кивнул Пошта. — Именно здесь. Под этим зданием Филателист и Контейнер спрятали цистерну с соляркой. На всякий случай. Здесь мы наполним бочки — мы же взяли пустые бочки, да, Бандеролька? — и поедем дальше, в Советский. А там уже будем думать, как нам одной задницей сесть на два стула и успеть и в Керчь, и в Феодосию...
—  Ай да Филателист, — восхитился Телеграф. — Старый лис, все предусмотрел. И главное — место какое выбрал, заправку! Ха!
Кайсанбек Аланович степенно выбрался из «Мародера» и туманно заявил:
—  Где умный человек прячет лист...
—  Чего? — не поняла Бандеролька.
—  А, — отмахнулся Кайсанбек Аланович. — Была такая фраза из старого рассказа. Где умный человек прячет лист? В лесу. Честертон.
Бандеролька ничего не поняла, но на всякий случай сказала:
—  Круто, — после чего принялась выкатывать пустые бочки из кузова «Тигра».
—  Что обидно, — продолжил рассуждать профессор, — что в тех злополучных бункерах, из-за которых заварилась вся эта кровавая каша, мы наверняка найдем массу оружия и технологий для смертоубийства — но вряд ли хоть одну художественную книгу. Так было заведено до Катастрофы (а впрочем, и после нее), что важнейшим из искусств считалось убийство себе подобных. Заготовить бункер с боеприпасами, ну или там с соляркой — это правильно, это мудро. А вот заготовить библиотеку на случай ядерной войны — об этом как-то не думали.
—  А толку с той библиотеки, — хмыкнул Штемпель, — если жрать нечего и все хотят тебя убить?
—  Ты не прав, — перебил его Телеграф. — Жрать нечего и все хотят убить — проблемы сиюминутные, легко решаемые при наличии оружия. А вот отсутствие книжек — это очень хреново. Отсиживались мы как-то в бункере под Симферополем, пережидали набег муранчи.
—  Кого? — переспросила Бандеролька.
—  Муранча. Мутировавшая саранча. Страшная хрень в виде огромных насекомых. Слава богу, рой тогда прошел стороной и больше в Крыму не появлялся, — пояснил Телеграф, — так вот. Человек семь нас было, и провианта достаточно, и воды, наружу не сунешься, сиди себе да в ус не дуй. Неделю сидели. На третий день скандалы начались, склоки. На пятый — драка. К концу недели чуть не поубивали друг друга. Страшное дело, когда сидишь взаперти и почитать нечего. С ума сходишь.
—  Ну сейчас-то мы не взаперти! — хохотнул Штемпель. — Еще чего не хватало, книжки читать!
—  Еще как взаперти, — возразил Телеграф. — Только не в бункере, а в Крыму. Он побольше будет, конечно, но все равно с него нам деваться некуда...
—  Ну ты еще скажи — взаперти на этой планете! — завелся Штемпель.
—  Я не про то, — перебил их Кайсанбек Аланович. — Я про возрождение цивилизации. Технологии и оружие — это, конечно, хорошо. Это важно. Без этого нельзя. Но цивилизация не сводится к оружию. Цивилизация — это еще и культура. Традиции. Музыка, литература, поэзия, живопись. Мы же все это потеряли. Безвозвратно.
Пошта не выдержал:
—  Ну вы даете, мужики! Пока вы тут о культуре-литературе рассуждаете, там маленькая щуплая девушка бочки разгружает. А ну-ка отставить дебаты, марш Бандерольке помогать!
—  Не такая уж она и щуплая, — прокомментировал Штемпель и тут раздался истошный женский вопль из кузова «Тигра».
Листоноши на миг оцепенели, потом сорвали с плеч автоматы и, взяв их наизготовку, начали обходить грузовик с двух сторон.
«Надеюсь, Бандеролька просто уронила пустую бочку себе на ногу», — подумал Пошта.
Визг оборвался так же внезапно, как начался, а потом сменился другим звуком, больше всего напоминающим хныканье. «Совсем не похоже на Бандерольку», — успел подумать Пошта, прежде чем кувырком выкатиться из-за машины и взять на прицел кузов.
В кузове происходило следующее. Валялась опрокинутая бочка. Стояла Бандеролька. Держала в руке — за ухо — хныкающего и вырывающегося пацаненка, чумазого, как черт, который дергался и причитал:
—  Пустите, тетенька, ухо больно!
—  Ухо вспухнет, — добавил Кайсанбек Аланович, со вздохом облегчения убирая пистолет в кобуру.
Телеграф и Штемпель чуть ли не хором выматерились и опустили оружие.
—  Что тут у нас? — осведомился Пошта, тоже убирая автомат за спину.
—  Заяц! — доложила Бандеролька. — В пустой бочке прятался. Напугал меня до... э... дрожи в коленках, вот!
—  Я не заяц, я Костя! — возразил пацан, размазывая грязь по лицу. — Я же вам жизнь спас, Пошта, помните?
—  Костя? — Пошта прищурился. В чумазом, как негритенок, мальчишке с трудом узнавался племянник Контейнера. Впрочем, верный бумеранг торчал у парня за поясом. — Чего ж ты грязный-то такой, Костя?
—  Так это все бочка, — пожаловался Костя. — Она ж оказалась из-под мазута!
—  Ну да, ну да, — покивал Кайсанбек Аланович, — а должна была быть из-под яблок. Чтобы ты ехал, так сказать, с комфортом и собственным продовольствием, подслушивая разговоры пиратов.
—  Каких еще яблок? — не понял Костя ни черта. — Каких пиратов? Тортуга? Они здесь? За нами следят?!
Профессор разочарованно махнул рукой.
—  Проехали. Долго объяснять.
Пошта скрежетнул зубами. Манера профессора давить интеллектом временами раздражала. Вот так живешь себе спокойно, мир спасаешь, а потом перекинешься парой слов с Кайсанбеком Алановичем — и чувствуешь себя неграмотным идиотом. Ведь наверняка профессор опять какую-нибудь книжку имел в виду.
—  Что ж с тобой делать, Костя? — задумался Пошта. — Вроде и отъехали от Джанкоя недалеко, а возвращаться неохота — темп потеряем, полдня впустую. Не с собой же тебя тащить. А может, бросить тебя здесь, а?
—  Бросайте! — дерзко вскинул мальчонка, чье ухо наконец-то отпустила Бандеролька (и теперь брезгливо вытирала пальцы ветошью). — Все равно я вас догоню! За бампер уцеплюсь — и поеду!
—  Дурак ты, Костя, — вздохнул Пошта. — Ну куда тебе в экспедицию? Тебе учиться надо, испытания проходить, нормативы сдавать и ещё много чего другого сделать, прежде чем тебя одного за ворота цитадели выпускать можно будет. Нет, не проси. Не можем мы тебя с собой взять. Да меня Контейнер прибьет!
— А если вернете меня в Джанкой, — парировал хитрый пацан, — дядя Контейнер прибьет меня. Неужели вам не жалко ребенка?
—  Ни капельки! — сказал Телеграф. — Я сейчас сам тебя прибью — и дело с концом. Нет мальчишки — нет проблемы.
—  Не прогоняйте меня, я вам пригожусь! — взмолился мальчишка.
—  Пригодишься, — решил Пошта. — Вылезай из кузова, выкатывай пустые бочки и ставь их возле во-он той колонки. Потом берись за насос и качай соляру. Как всю выкачаешь — подумаем, что с тобой делать дальше.
—  Понял, командир! — расцвел Костя и метнулся выполнять задание.
Листоноши с удовлетворением наблюдали, как вкалывает парнишка. Щуплый, он оказался на диво выносливым, качал насос так, что работа споро близилась к финалу.
—  И что, — негромко спросил у Пошты Телеграф. — Ты серьезно хочешь тащить пацана с нами?
—  Чего я, сдурел? — ответил Пошта. — Сейчас он докачает — и домой отправим, Штемпель на «Мародере» завезет, а потом нас нагонит.
—  А зачем тогда работать заставил?
—  А чтоб была мальцу наука...
Листоноши негромко захихикали.
—  Готово, — отрапортовал Костя, вытянувшись по стойке «смирно».
—  Молодец, — оценил его работу Пошта. — А теперь умойся, и дядя Штемпель отвезет тебя в Джанкой.
—  Сам ты «дядя», — ругнулся Штемпель и побрел прогревать «Мародера».
—  Так нечестно! — лицо у Кости было — как будто лимон съел.
—  Зато разумно, — парировал Пошта, понимая, что выглядит в глазах мальчишки последним гадом — но оно и к лучшему, меньше будет творить себе кумиров.
Костя вдруг прищурился, хищно пригнулся и схватился за бумеранг. «С ума он спятил, что ли», — подумал Пошта, судорожно размышляя — педагогично или нет будет поймать сопляка и отходить ремнем, если тот вдруг решит метнуть бумеранг в его, Пошты, голову?
Но Костя круто развернулся, отводя плечо для замаха, и запустил бумеранг по пологой дуге. Раздался тупой удар и почти неслышный, зато пробирающий до костей ультразвуковой вопль.
Остроглазый мальчишка сбил на лету гигантского нетопыря — опаснейшего мутанта, оглушающего жертву ультразвуком, а потом выпивающего из него всю кровь.
Листоноши и профессор собрались возле бьющейся в конвульсиях твари и с отвращением смотрели на кожистые крылья с перепонками (размах этих крыльев был — метра два, не меньше), противной, похожей на свиную, мордой и трубчатыми ушами-локаторами. Клыки у твари были сантиметров по десять длиной.
—  Ого! — сказала Бандеролька. — Откуда он днем?
—  Ходили слухи, — сообщил Штемпель, — что в Советском этих тварей — целая колония. А нам туда ехать. Ох, чует мое сердце, добром это не кончится. Может, в объезд? Представляешь, сотни две таких гадов, пикирующих с неба?
—  Нет, — покачал головой Пошта. — В объезд — время потеряем. Попробуем пробраться через Советский по-тихому, не разбудив нетопырей.
—  Это как? Машина — не конь, ей копыта тряпками не обмотаешь. Перебудим мышек — и они нас сожрут.
—  А мы их всех убьем! — запальчиво выкрикнул Костя. — Вон как я этого!
—  Боюсь, что сделать это будет не так-то просто... — пробормотал Кайсанбек Аланович. — Если они будут драться за потомство и свою территорию, то драться будут до последнего. Законы природы в этом смысле распространяются и на мутантов.
—Пацан-то молодец, — вполголоса сообщил Поште Телеграф. — Не растерялся, не промахнулся. Горяч, конечно, но это нормально в его годы. Может, с собой возьмем? Как талисман экспедиции.
Пошта вздохнул. К черту такие талисманы. Сначала выбраться в экспедицию впопыхах, даже толком не собравшись. Потом потерять пару часов на возврат Кости в любящие руки дяди Контейнера.
Потом — вляпаться в колонию нетопырей в Советском либо потерять часов десять на объезд.
Да что ж это такое! Вот уж, ей-богу, экспедиция не задалась.
—  Поехали, — решил Пошта. — Поедем напрямик, через Советский. На малых оборотах, тихонько-тихонько. Костя с нами, но слушаться меня во всем: скажу прыгать, будешь прыгать, скажу падать — сразу падай, понял?
—  Понял! — расцвел Костя, подобрал бумеранг и воинственно заткнул его за пояс.
—  И не радуйся раньше времени, — сказал ему Пошта. — У нас просто нет времени возвращать тебя в Джанкой. Доберемся до Феодосии, найдем там листонош — и отправлю тебя домой заказным письмом. Или двумя, если будешь плохо себя вести, понял?
Костя кивнул.
—  Если разбудим нетопырей, — продолжал инструктаж Пошта, — в бой не вступать, профессор правильно сказал — им отступать некуда, полный газ и идем на прорыв. Главное — не потерять друг друга. Но до заката еще далеко, а летучие мышки — твари ночные, пока крепко спят, есть шанс проскочить. Поэтому — по машинам и в путь!
—  Не нравится мне это, — пробурчал Штемпель. — Нехорошее у меня предчувствие.
—  Ничего не могу с этим поделать, — пожал плечами Пошта. — Ехать-то надо!

* * * 

Уже на подступах к Советскому начало темнеть.
—  Нехорошо, — сказал Пошта. — Ой как нехорошо!
—  Погоди причитать, прорвемся, — обнадежил его Телеграф. — Если колония большая, то гнездиться они должны где-то в центре, а мы — огородами, по окраинам, тихонечко-тихонечко.
По машинам листоноши распределились следующим образом: Пошта, Телеграф и заяц-Костя ехали в «Мародере», Штемпель, Бандеролька и Кайсанбек Аланович — в «Тигре». Пошта сидел за рулем, Телеграф — на пулемете, Костя старался не отсвечивать лишний раз и не напоминать о себе, нервно поглаживая бумеранг.
Небо над горизонтом стремительно темнело, наливалось синевой. Черной громадой маячили предгорья — заканчивалась степь, начинались крымские горы с их обманчиво пологими склонами и громадными плоскогорьями-яйлами. В свое время Пошта протоптал не одну сотню километров по горам и тихо их ненавидел.
Дорога вильнула, свернув к Советскому. Даже в лучшие времена этот поселок не насчитывал и десяти тысяч жителей; после Катастрофы его одно время использовали в качестве базы бандиты — уж очень удачно он был расположен на пересечении торговых путей, потом захватили полуразумные мутанты, которых в итоге истребили нетопыри.
Теперь листоношам предстояло проехать сквозь логово гигантских летучих мышей — и в сумерках, после заката, идея уже не представлялась Поште такой удачной. Скорость скоростью, но добровольно соваться в это логово совсем не хотелось.
Впрочем, было уже поздно менять решение.
Пошта заглушил двигатель, выбрался наружу, открыл капот. Поколдовал над движком, переключившись с соляры на уголь, проверил, есть ли уголь в топке. Во-первых, так будет тише, во-вторых, соляру надо экономить.
—Значит так, — сказал он подошедшему Штемпелю. — Ехать за мной, держать дистанцию три метра. На самых малых оборотах. Огонь не открывать, вернее, открывать при самой крайней необходимости. В первую очередь использовать бесшумное оружие — у профессора и Бандерольки есть глушители, вот их пусть и используют. Словом, крадемся и не шумим. Понял?
—  Понял, — угрюмо подтвердил Штемпель.
Въезжали в Советский, словно похоронная процессия на кладбище, — степенно, мрачно и неторопливо. Название поселка довольно точно отражало его внешний вид: обшарпанная статуя Ленина на въезде, угрюмые панельные пятиэтажки, невесть почему называемые «хрущобами», разбитый асфальт, разбитые окна, разбитые фонари, пустынные улицы и непонятные белые пятна земле и стенах домой.
—  Что это? — шепотом спросил Пошта.
—  Очевидно, помет летучих мышей, — вполголоса пояснил Телеграф. — Дерьмо, проще говоря. Главное, в него не вляпаться...
С центральной улицы, носившей, разумеется, название «ул. Ленина» они почти сразу свернули в сторону, в какой-то узенький переулок, потом выехали на дорогу чуть пошире — и опять свернули, уже на грунтовку, тянущуюся среди покосившихся заборов, за которыми виднелись приземистые одноэтажные домики. Заборы были оплетены густыми зарослями дикого винограда, у домиков местами прохудилась и провалилась крыша.
«Мародер», попыхивая угольным котлом, полз неспешно и грузно, как большая черепаха. Похрустывала щебенка под могучими покрышками. Сзади постанывал на низких оборотах движок «Тигра». Пошта, судорожно всматриваясь в темную дорогу (фары он решил не зажигать), периодически поглядывал в зеркало заднего вида.
И не зря! «Тигр» вдруг замер и отчаянно замигал поворотниками.
—  Черт, — выругался Пошта. — Неужели заглохли? Только этого не хватало!
Он остановил машину, вылез наружу. Штемпель уже стоял перед «Тигром» с автоматом наперевес и беззвучно матерился.
—  Что такое? — спросил Пошта.
—  Радиатор закипел. Перегрелся.
—  Блин. Ну что поделать, — решил Пошта. — Надо обождать.
—  Не нравится мне тут, — поежился Штемпель. — Нехорошее у меня предчувствие, — в который раз повторил он.
Словно поддерживая его разгулявшуюся к ночи интуицию, счерного неба на исходящий струйкой пара «Тигр» спикировала черная же тень размером с крупную птицу.
—  Не стреляй! — прошипел Пошта.
Нетопырь — маленький, размах крыльев меньше метра, детеныш, наверное — уселся на крышу грузовика, растопырил свои кожистые крылышки и беззвучно заклекотал.
Мороз прошел по коже, засвербило внутри черепа, заныли зубы. Ультразвук!
«Как бы он не позвал сюда маму и папу, гаденыш маленький», — успел подумать Пошта, с трудом преодолевая желание выстрелить в мерзкую тварь.
Раздалось тихое жужжание — и бумеранг (когда только Костя успел вылезти через люк в крыше «Мародера»?) с чавканьем снес уродливую башку нетопыря. Тушка, судорожно забившись, свалилась с крыши на землю.
Ультразвуковая атака тут же прекратилась.
—  Детеныш? — поинтересовался Кайсанбек Аланович.
—  Он самый, — подтвердил Пошта. — Молодец, Костя, — добавил он, возвращая мальцу перемазанный кровью бумеранг. Оказывается, пацан успел заточить края метательного снаряда, и теперь бумеранг, ставший еще более смертоносным, следовало брать аккуратно, чтобы не остаться без пальцев.
—  Тогда родители его должны быть поблизости, — сказал профессор и оказался прав.
Два нетопыря — взрослые особи, раза в три крупнее детеныша, спикировали с неба, оглашая окрестности беззвучным ультразвуковым воплем. От акустического удара зазвенело в ушах, Пошта испугался было, что полопаются барабанные перепонки, — и экспедиция, начавшаяся славно, погибнет тут же от проклятых нетопырей — но профессор (кто бы мог ожидать от интеллигента!), преодолевая нагнетаемую ультразвуком панику, вытащил «Зиг-Зауэр» с заранее прикрученным глушителем и снял первую мышку, что называется, влет, положив полмагазина экспансивных пуль прямо в отвратительную морду.
А вот Бандеролька подвела. Она, конечно, успела высунуть дуло снайперской винтовки в окно и выстрелить, но промазала — не так-то просто пользоваться оптикой, тем более в сумерках — а потом не смогла быстро передернуть затвор.
«Надо было ей полуавтоматическую винтовку дать», — успел подумать Пошта, уходя кувырком от атакующего нетопыря. Сложнее всего было удержаться и не срезать тварь очередью из автомата.
Профессор выстрелил еще пять раз, звуки выстрелов были похожи на шипение змеи — но промахнулся. У Бандерольки, видимо, заклинило гильзу — девушка судорожно дергала затвор, но безрезультатно. Костя метнул бумеранг, тот пролетел в сантиметре от нетопыря и с жужжанием описал дугу в воздухе, после чего воткнулся в землю. Телеграф выхватил нож — здоровенный тесак с клинком полметра длину и пилой на обухе и приготовился вступить в рукопашную.
И тут у Штемпеля сдали нервы. Листоноша вскинул дробовик и выстрелил.
Грохот двенадцатого калибра разорвал тишину поселка Советский на миллион осколков. Заряд картечи превратил нетопыря (папашу или мамашу невинно убиенного детеныша) в мясной фарш, но ночь уже огласилась хлопаньем кожистых крыльев.
—  Заводи! — заорал Пошта. — По машинам! На прорыв!
Телеграф метнулся в «Мародер» и уже через мгновение торчал в пулеметном люке, сжимая рукоятки управления огнем. Бандеролька, отчаянно матерясь, перебралась на водительское сиденье «Тигра» и повернула ключ. Стартер беспомощно заскрежетал. Перегревшийся радиатор пыхнул паром.
Пошта рванул к «Мародеру», открыл капот, вернул кабели зажигания на дизель, после чего вытащил из багажника трос и накинул на задний форкоп.
—  Держи! — крикнул он, протягивая буксировочный трос Штемпелю. — Мы вас вытащим!
—  Нет, — покачал головой Штемпель. — Езжайте, я прикрою. Это моя вина. Я стрелял. Я их разбудил.
—  Кончай фигню нести! — рассвирепел Пошта. — Выберемся все! Привязывай!
Вдвоем с профессором Штемпель закрепили трос на бампере «Тигра» и залезли внутрь.
—  Костя, водить умеешь?
—  Обижаешь, командир! Меня дядька в прошлом году научил.
—  Тогда садись за руль! — скомандовал Пошта. — Телеграф, прикрывай!
Телеграф послушно полоснул по небу с мельтешащими тенями длинной очередью. Звук был похож на треск разрываемой ткани. Каждый пятый патрон в ленте был с трассирующей пулей, от чего небо озарилось сполохами и стало видно, сколько тварей перебудил неосторожный выстрел Штемпеля.
Тысячи их!
«Мародер» натужно взревел, трос натянулся как струна — и могучая машина потащила за собой заглохший «Тигр». «Да, с такой скоростью мы далеко не уйдем», — понял Пошта. Он запрыгнул в кузов «Тигра», схватил ближайшую бочку с бензином и, крякнув от усилия, вышвырнул ее наружу, после чего выскочил сам, выхватил нож и начал дырявить толстую жесть.
Бензин хлестал во все стороны, от паров закружилась голова. Это хорошо, это славно, пары нам и нужны — без паров фиг ты пулей бензин воспламенишь...
Отстреливаясь из «Тавора» короткими очередями по пикирующим нетопырям, Пошта запрыгнул обратно в «Тигр» и, дождавшись, пока возле бочки соберется достаточное количество тварей, выстрелил по ней.
Тщетно! Крошечные пульки «Тавора» пробили бочку, ударились об асфальт — но не высекли ни единой искорки. Эх, были бы бронебойно-зажигательные, или хотя бы трассеры.
—  Так не получится, — констатировал очевидное Штемпель, методично пополняя патронами магазин дробовика. — Погоди, я сейчас.
Он как-то очень спокойно, почти меланхолично выпрыгнул из еле ползущего на буксире «Тигра», пару раз выстрелил из «Моссберга» и пошел к бочке.
—  Штемпель, стой! — заорал Пошта, но друг не обратил на него внимания.
В руке у Штемпеля появился фальшфейер. Штемпель дернул шнур, сигнальный патрон вспыхнул и загорелся, разбрасывая искры. Штемпель коротко размахнулся и швырнул факел в бочку.
Взрыв был до неба. Огненный столб взметнулся метров на пятнадцать вверх, превращая кружащих нетопырей в обугленные скелеты — и, что более важно, привлекая к себе всех остальных, летящих на шум и на тепло.
На фоне пылающего бензина даже ревущий движок «Мародера» и кипящий радиатор «Тигра» казались нетопырям слишком незначительной мишенью.
Штемпель стоял перед гигантским пламенем, широко расставив ноги, и стрелял по нападающим мутантам из дробовика.
—  Надо остановиться! — заорал Пошта. — Посигналь им! — велел он Бандерольке. — Надо его подождать!
—  Не надо, — мягко, но настойчиво возразил профессор. — Он не затем выпрыгнул. Если мы остановимся — они нас догонят. И все будет напрасно!
—  Но же его сожрут! — едва не всхлипнул Бандеролька.
—  Это его решение, — сказал Кайсанбек Аланович. — Он жертвует собой, чтобы спасти нас. Давайте уважать его выбор.
—  Твою ж мать, — простонал Пошта, глядя как пикируют на Штемпеля все новые и новые твари.
«Мародер» ревел, пулемет в руках Телеграфа огрызался короткими очередями. Пошта и профессор стреляли по шальным, одуревшим от громкого звука и яркого света нетопырям. Буксируемый «Тигр» подпрыгивал на ухабах.
А в поселке Советский отстреливался, прикрывая отход товарищей, листоноша Штемпель.
Пошта искренне надеялся, что старый друг сможет выбраться из этой передряги хотя бы живым.

Глава 5
ЛЮДИ В ЧЕРНОМ

Для есаула Николы Дорофеева это был уже сотый выезд на патрулирование; для хорунжего Данилы Осадчего — первый. Разумеется, Данила нервничал, но виду старался не подавать. Суетился перед выездом, все проверял и перепроверял по двадцать раз, прикрикивал на подчиненных, то и дело заставлял их прыгать, чтобы проверить, не звенит ли снаряга, переупаковывал свой рюкзак трижды, а то и четырежды — словом, вел себя точно так же, как Дорофеев перед своим первым выездом в Степь.
Сам есаул Дорофеев, глядя на всю это возню, только посмеивался в усы. «Чай, не пластуны, не в разведку идем», — ругались казаки, но приказания хорунжего выполняли. Наконец, Данила Осадчий остался удовлетворен итогами сборов и скомандовал.
—  По коням!
По коням сели только рядовые казаки — молодые, необстрелянные еще бойцы оседлали полтора десятка понурых лошадок, навьюченных патронами и тюками с провизией, а есаул и хорунжий заняли места в «уазике», запряженном четверкой першеронов.
—  Ну, с богом! — сказал Данила и перекрестился.
—  С богом так с богом, — кивнул Никола.
И казачий разъезд тронулся в путь. Было их всего восемнадцать человек, считая Кирилла по кличке Дебил — умственно отсталого парнишку взяли с собой как амулет, этакий оберег, для везучести, а в обязанности вменили роль кучера в «уазике» и повара на привале. В последнем есаул сомневался: вряд ли умственных способностей Дебила хватит даже на то, чтобы сварить кулеш; ну да ладно, зато посуду мыть будет!
Хорунжий Данила тоже, с точки зрения Дорофеева, особым умом не отличался — зато бредил оружием и рвался повоевать хоть бы с кем, и все мечтал, что гетман определит его в пластуны. Молод, рвется с поводка, надо приглядывать, как бы не натворил глупостей.
Пятнадцать же казаков, не нюхавший пороха, были отправлены в легкий степной разъезд именно с этой целью — понюхать вышеозначенный порох и приобрести хоть какой-нибудь опыт настоящего патрулирования.
—  Ну и где эти бандиты? — спросил Данила Осадчий уже на третьем часу патрулирования.
Окружающий пейзаж не отличался разнообразием: ровная, как стол, степь тянулась от горизонта до горизонта, и лишь колыхание трав на ветру придавало жизни мертвой крымской равнине.
—  Гы-гы! — отозвался с водительского сиденья Кирилл-Дебил. Это был самый популярный звук в его лексиконе.
—  Потерпи, — сказал Дорофеев назидательно. — У нас выход — на две недели, а ты хочешь сразу бандитов найти. Сами нас найдут, не переживай.
—  Ну да, ну да, — заныл Данила. — Эх, поздно я родился, все самое интересное пропустил! Войну с мутантами — пропустил. Войну с татарами — пропустил. Катаклизм — тоже пропустил. Даже налет на Летучий Поезд неделю назад — и то пропустил. Как скучно мы живем, хлопцы!
—  Ы? — не понял Кирилл.
Никола усмехнулся.
—  Ничего, и на наш век приключений хватит...
Начинало темнеть, небо наливалось багрянцем. Остановились на привал. Никола вытащил из багажника толстый моток джутовой веревки и протянул Даниле:
—  На, разложи по периметру лагеря.
—  Это зачем еще?
—  Чтобы змеи не заползли!
Осадчего передернуло. Змей он боялся. И не напрасно — в Степи встречали твари до двенадцати метров длиной, способные заглотить человека целиком; есаул видел однажды, как такая гадина, похожая на пожарный шланг, лежала неподвижно, переваривая крупную добычу — одна половина змеи была раза в три толще другой...
—  Тогда тут не веревка, а канат нужен, или цепь якорная!
—  Где я тебе посреди Степи цепь найду? Используй что есть.
Наконец, разбили лагерь, вырыли яму под костер — огонь в
Степи виден издалека, а вот дым ночью почти незаметен, поставили Кирилла варить кашу. Потом выбросили горелое месиво, надавали Дебилу подзатыльников и заставили песком драить казан, сами же открыли консервные банки с тушенкой.
—  Тысяча девятьсот семьдесят девятый год, — прочитал Данила на дне банки и облизал ложку. — Надо же. А вкусно, не испортилось.
—  Умели делать, — веско сказал Никола. — Не то что нынче. В дерьме живем, дерьмо жрем, дерьмом станем.
—  А отчего так, Никола Богданович?
—  А оттого, что после Катастрофы людей и так осталось мало, а с мозгами и того меньше. Повыбили их. До Катастрофы как оно было? Есть мозги — иди в ученые, нет — иди в солдаты. Вот тупые умных за жратву и поубивали. Правильно один умный человек говорил: ежели в государстве отделяют умственное воспитание от физического, то править этим государством будут трусы, а охранять его будут дураки. Ну вот, так и вышло.
—  Но ведь сколько лет уже прошло после Катастрофы! Неужели новых умных не нарожали?
—  Может, и нарожали, да только смысл-то в их уме? Сколько всего утеряно, сколько забыто! Даже тушенку делать разучились, только и можем, что старые склады искать да потрошить. А как кончатся запасы? Закрома Родины, они знаешь ли, тоже не бездонные.
—  Эх, — мечтательно вздохнул Данила. — Вот бы найти такой склад, чтобы на всю жизнь хватило!
—  Я и говорю: только про свою жизнь и думаем. О будущем надо думать...
Из темноты донесся условный свист — часовые кого-то засекли. Есаул и хорунжий подскочили, схватились за автоматы. Но пришельцы, похоже, попались мирные и дружелюбные: не крались, а шли в полный рост, и издалека приветствовали казаков кличем:
—  Э-ге-гей, служивые! Пустите к костру переночевать?
—  Кто такие будете? — строго осведомился есаул Осадчий.
—  Листоноши мы, — ответили из темноты. — Я — Марка, а это — Конверт. В Судак идем.
—  Не ближний свет... Ладно, проходите. Хоть новостями поделитесь...
Листоноши оказались парнем и девушкой — коротко стриженная, худенькая, она издалека казалась ребенком. Дорофеев сразу определил: любовь у них, зуб даю! — вон как друг на дружку зыркают, молодежь!
Присели к костру, разговорились. Особых новостей из мира листоноши не знали, потому что уже почти месяц шли из Джанкоя, своей цитадели, в полуразрушенный Судак — заходя в каждый попутный хутор и собирая корреспонденцию.
Никола Дорофеев листонош уважал. Смелые ребята, хоть и мутанты. Нужное дело делают.
—  Глядишь, так и связь наладится, потом газеты начнем выпускать, — посмеивался он.
—  Что газеты, — отвечал Конверт. — Журналы! Альманахи! Книги — почтой!
Кирилл издавал звуки «гы» и «ага».
Ближе к полуночи стали укладывать спать. Бедняга Данила, перепуганным россказнями про гигантских змей, решил ночевать в «уазике», для верности обложив веревкой и его. Никола проверил, стреножены ли лошади, и расстелил спальник под открытым небом. Конверт и Марка споро поставили небольшую палатку-черепашку, забрались внутрь и начали возиться — тихо, но слышно.
Часовых сменили. Кириллу налили рюмку водки, чтобы крепче спал — а то совсем разошелся Дебил на ночь глядя. Никола задремал.
Разбудило его бормотание Кирилла — традиционные «гы-гы» да «угу-угу». Чего Дебил разбушевался, оставалось непонятно, но спать под это было невозможно. Наверное, на водку так его дебильный организм отреагировал... Никола, мысленно матерясь, вылез из спальника и пошел бить Дебилу морду — но тот вдруг затих, да как-то странно, очень резко затих. Словно стукнули его чем-то тяжелым по затылку. Наверное, кто-то из разбуженных казаков опередил есаула...
Ну, раз уж вылез — не грех и посты проверить. А то казаки-то совсем зеленые, такие любят и подрыхнуть на посту, дуралеи. Никола тихо прошел через спящий лагерь, нашел веревку и прошел вдоль нее.
Первого часового он обнаружил почти сразу и, как и ожидалось, в горизонтальном положении. Спишь, собака, злорадно подумал Дорофеев. Ну, сейчас я тебе устрою. Он подошел к спящему казаку и со всей дури пнул того по ребрам. Казак не проснулся.
Он и не мог проснуться. Когда Дорофеев присел на корточки и перевернул тело, голова молодого казака запрокинулась под странным, неестественным углом. 
Горло часовому перерезали мастерски — повыше кадыка, чтобы не смог заорать, и глубоко — почти до позвоночника. Очень-очень острым клинком.
Дорофеев подобрал уже ненужный мертвому казаку АК-74, бесшумно сдвинул вниз флажок предохранителя, аккуратно оттянул затвор на полдлины и пальцем проверил, есть ли патрон в патроннике. Есть.
По уставу следовало дать очередь в небо, трассерами, заорать: «Тревога!», поднять лагерь на уши, найти проклятых бандитов и перебить, но Дорофеев — старый охотник — нутром чуял, что лазутчики где-то поблизости. Зарезанный бедолага даже остыть не успел.
Начнешь шуметь — получишь пулю с вероятностью сто процентов. Да и взыграло старое, тоже охотничье: загнать гадов и положить наверняка, без шума и пыли, пока они не поняли, что обнаружены.
Дорофеев поудобнее перехватил автомат и начал красться обратно в лагерь, высматривая врагов. В темноте лучше смотреть чуть вниз, так угол периферийного зрения больше — а именно оно и работает в полумраке, замечая резкие движения.
Вот оно! Слева, на десять часов. Что-то черное шелохнулось в траве. Дорофеев вложил приклад в плечо, позиция «патрульной готовности» и развернулся на движение. Предохранитель он опустил в крайнее нижнее положение, одиночные выстрелы — нечего палить очередями, только патроны переводить, все равно только первая пуля летит в цель, остальные куда придется...
И в этот момент кто-то набросился на него сзади. Грамотно, надо сказать, набросился — не стал сбивать с ног или пытаться перерезать горло, а схватил за ремень автомата и дернул. Автомат вырвался из рук и ударил есаула в горло. Тот захрипел и попытался развернуться, но не тут-то было: нападающий уперся ему коленом в спину, аккурат в позвоночник.
«Доигрался, старый хрыч, довыпендривался, — в отчаянии подумал Дорофеев. В глазах у него потемнело, ноги ослабли. — Сейчас додушит меня — и всех ребят вырежет, гад!».
Из последних сил Никола рванулся вперед, падая на одно колено и уходя в кувырок. Горло, придавленное ствольной коробкой автомата, едва не хрустнуло — но выдержало, такие мы, казаки, жестоковыйные, а невидимый лазутчик, не успев выпустить ремень, полетел кубарем над головой есаула.
Вот теперь мы повоюем, мрачно подумал Дорофеев, поднимаясь с колен.
— Тревога! — попытался заорать он, но из полураздавленной гортани вырвался лишь неясный хрип.
Ладно, придется своими силами. Нагибаться за автоматом есаул не стал — в руках одетого во все черное бандита в маске свернул кинжал. Есаул прыгнул и вцепился в руку бандита, пока тот не успел подняться с земли. Держа запястье двумя руками, Никола начал колотить этим запястьем об землю, твердую, спекшуюся на солнце крымскую землю — и нож все-таки вылетел из ослабевшей ладони. Но бандит оказался тоже не промах — ловко извернулся, обхватил есаула ногами и так сдавил ребра, что те затрещали.
Есаул размахнулся и от души врезал по черной балаклаве. И тут же пожалел об этом — бандюга подставил под удар лоб, у Николы заныли разбитые костяшки кулака. Ведь знал же, старый дурак, что в драке лучше бить открытой ладонью. Ну ладно!
Локтями Никола ударил по бедрам бандита, тот расцепил ноги, и Дорофеев тут же вскочил. Черный сбил его подсечкой и уселся сверху, пытаясь задушить. Бедное горло саднило дико, сил терпеть не было.
Краем глаза Никола увидел, как из «уазика» выскочил Данила — в одних трусах и с автоматом наперевес. С перепугу и недосыпу хорунжий лупанул длинной очередью — и, разумеется, промазал. За спиной у него нарисовался еще один черный — схватил Данилу пятерней за глаза, запрокинул голову и полоснул по горлу.
Данила упал и даже не захрипел.
Никола напрягся из последних сил, сопротивляясь удушению — сейчас должен был проснуться весь лагерь, но никакого движения вокруг не наблюдалось.
«Оглохли они, что ли», — угасающим сознанием удивился Никола — и тут до него дошла страшная правда: некому было просыпаться.
Загадочные люди в черном перерезали всех.
«Двое в черном, — пронеслось в голове у Дорофеева, — листонош тоже было двое! Неужели это...»
Лишенный кислорода мозг наконец-то отключился, и есаул казачьего войска Никола Дорофеев умер. Поэтому он не узнал, что к нападавшим присоединился третий человек в черном, чье лицо скрывалось за искусно выкованной серебряной маской.

* * * 

В гареме хана Арслана Гирея Второго после полуночи наступала тишина. Укладывались спать даже самые непоседливые наложницы, понукаемые старшими женами, разбредались по кельям евнухи, прекращал бренчать на гитаре невольник-музыкант, возвращался в свои покои сказитель по прозвищу Телевизор. И даже охрана, грозные янычары, начинали потихоньку кемарить на постах — спокон веков дежурить в гареме означало для янычар хорошенько выспаться на работе, потому что ну кому в здравом уме и трезвой памяти придет в голову нападать на гарем?
Никаких государственных секретов жены и наложницы хана не знали, сам хан здесь бывал редко — все дела, дела, все некогда, а когда есть время, проще вызвать кого-то к себе в покои, чем приходить в курятник лично и выслушивать кудахтанье почти сотни сексуально неудовлетворенных цыпочек. В общем, с точки зрения захватчика, буде таковой отыщется, гарем был не целью, а добычей.
Вот и дремали янычары, поставив автоматы на предохранители и спрятав традиционные ятаганы в ножны.
Спали наложницы вповалку — отдельных спальных мест младшему обслуживающему персоналу не полагалось, один общий матрас на десять-пятнадцать человек. На время сна были забыты дневные распри и дрязги, девушки сопели и обнимались, чтобы было теплее, ночи в этом году в Бахче-Сарае стояли холодные.
Спали любимые жены Арслана Гирея — было их пять, но особенно хан выделял двух, Диляру и Таглиму, за красоту, молодость и ум; чаще других приглашал он их к себе в спальню, что вызывало нездоровую зависть среди прочих. Диляра и Таглима, в свою очередь, терпеть не могли друг дружку, и всячески боролись за звание самой любимой, самой желанной, самой главной жены. Хан Арслан Гирей Второй об этом знал и всеми силами вражду между женами поддерживал, искренне полагая, что здоровая конкуренция между поставщиками услуг всегда на пользу потребителю.
Спал жирный, как и полагается, евнух по прозвищу Гусь, формальный глава гарема, он же — завхоз, он же — прораб, он же — внештатный психолог и жилетка для рыданий.
Замерло все в гареме. Замерло все до рассвета.
И только одинокая тень отделилась от стены, почти неразличимая на фоне узорчатого персидского ковра, и бесшумно двинулась в сторону опочивален жен. Шаги тени были медленны и плавны, как у ленивого кота.
Тень миновала посапывающих наложниц, не обратив внимания на обнаженные руки и ноги, торчащие из-под куцего одеяла, прошла мимо сопящих янычар. Возле одного из них, здоровенного амбала, спящего стоя, словно боевой конь, у дверей в покои жен, тень задержалась.
Янычар, огромный, как скала, прислонился к дверям, сложил руки на автомате и тихонько похрапывал. Если бы он стоял чуть левее, и выбрал бы в качестве точки опоры дверной косяк, а не саму дверь, тень бы не обратила на него особого внимания.
Но он стоял в дверях.
Тень шагнула к янычару, в руке черного человека сверкнул короткий клинок. Ладонью тень зажала рот несчастному охраннику, а ножом пырнула снизу вверх, под челюсть. Клинок пробил кость, пригвоздил язык янычара к небу и достал до мозга. Самым сложным для тени было удержать падающую тушу амбала и его автомат одновременно — чтобы ничего не загрохотало.
Тень справилась.
Уложив труп часового, тень переступила через него и вошла в женскую спальню. Здесь посапывала Диляра — пышнотелая блондинка лет тридцати, изощренная в искусстве любви. На мгновение тень замерла над спящей женщиной, потом убрала кинжала и вытащила небольшой флакончик.
Стянув черную маску с прорезями для глаз, тень (а это оказалась девушка лет двадцати, с наголо бритой головой) надела респиратор и открыла флакончик, после чего поднесла горлышко к носу Диляры. Через пару секунд Диляра перестала дышать.
Тень нарочито небрежно уронила флакончик на кровать и пошла к выходу.
Только Аллах, Всеведущий и Всемогущий, ведает, что понадобилось Таглиме в спальне своей конкурентки и заклятой соперницы, но именно в эту минуту Таглима, стройная и изящная брюнетка, решила проведать уже покойную Диляру. То ли спереть у той косметичку, то ли подсыпать битого стекла в пудреницу...
Столкнувшись в дверях с крадущейся тенью, Таглима успела лишь коротко взвизгнуть — тень зажала ей рот, скрутила голову набок и резким рывком сломала шею.
Но взвизга было достаточно, чтобы растревожить гарем.
Пока янычары просыпались и матерились, евнух Гусь — ближайший к покоям жен хана — бросился выяснять, что случилось.
Его тень убила быстро и почти бескровно: когда колышущаяся туша евнуха пронеслась по коридору навстречу лазутчице, та легко запрыгнула на стену, оттолкнулась ногой, повисла на люстре и — спрыгнула вниз, целя обеими ногами в затылок Гуся.
Треск ломаемого позвоночника был почти не слышен. В отличие от звука падения стокилограммой туши.
Янычары начали орать: «Тревога!» — но было уже поздно: тень, порхая по стенам, точно призрак, добралась до ближайшего окна, выскочила за него и растворилась в ночи.
Спустя минут десять, когда улеглась паника, верещащих и бегающих наложниц загнали кнутами обратно под одеяло, янычарам пригрозили расстрелом, а жен обрадовали известием о гибели ханских любимиц Диляры и Таглимы, в гарем вошел Телевизор, приглашенный ханом Арсланом Гиреем в качестве эксперта-криминалиста — потому что основу репертуара сказителя составляли именно детективные истории-сериалы.
—  Ну? — спросил хан, нависая над трупами любимых жен. — Кто это сделал? Казаки? Пластуны? Они?!
Телевизор присел на корточки, осмотрел Таглиму и ее сломанную шею, потом обнюхал синюшное лицо Диляры и заметил валяющийся под кроватью флакончик.
Зажав нос платком, Телевизор взял флакончик и посмотрел на этикетку.
—  «Сделано в Джанкое», — прочитал он. — Нет, мой хан, это не казаки. Судя по почерку и мастерству исполнения, это сделали листоноши.
Хан Арслан Гирей Второй насупился и угрожающе щелкнул костяшками.

* * * 

Матрос Воловик вязал на спицах. Увлечение это, несколько странное для молодого парня атлетического сложения, зачастую служило предметом насмешек со стороны сослуживцев — но недолго. Помимо вязания на спицах Воловик занимался рукопашным и ножевым боем, хорошо стрелял и все свободное время с энтузиазмом качал мышцы, что отбивало желание подшучивать над безобидным хобби.
Благодаря которому, между прочим, Воловик к вящей зависти коллег, щеголял долгими и промозглыми крымскими зимами в теплом свитере плотной аранской вязки. А зимы в Севастополе выдались длинными и холодными, хоть и бесснежными.
От бухты постоянно дул сырой холодный ветер, заметая весь город капельками соленой мороси. Трупы дохлых медуз плавали на маслянистой поверхности моря. Судоходства не было, пираты Рыжехвоста лютовали на каботажных маршрутах, матросы Черноморского флота дурели от тоски и спускали все деньги на гладиаторских боях на атомном крейсере «Адмирал Лазарев». Пришвартованные к флагману три десятка прочих судов покачивались на медленных волнах Севастопольской бухты, матросы жрали медуз во всех видах и способах приготовления, глушили «Боцмановку», а капитан Воронин продолжал провоцировать американцев, зазывая их бойцов-гладиаторов на призовые схватки.
Воловик боев не любил, ему было жалко зверушек. Хоть и мутанты, хоть и уроды, а живые, чего ради их убивать? То ли дело твари из развалин города, нападающие на караваны, или бандиты, захватывающие заложников ради выкупа.
Так неторопливо протекала жизнь в плавучем городе.
Капитан Воронин поставил Воловика присматривать за гладиаторами, кормить их, поить и чистить клетки. Работа не самая чистая, но и не тяжелая (если соблюдать осторожность), да и возиться со зверями Воловику было по душе.
А в перерывах между кормлениями Воловик вязал на спицах.
Прозвенел старый, откопанный в руинах механический будильник, и Воловик отложил спицы, встал, взвалил на широкие плечи коромысло с двумя ведрами с едой для мутантов (которую кок «Адмирала Лазарева» называл просто и незамысловато — хавчик) и пошел кормить питомцев.
Мутантов держали в клетках в трюме атомного крейсера, в два ряда по десять клеток. Шагая мимо голодных тварей под жадное рычание, скуление, подвывание и верещание, Воловик машинально осматривал подопечных.
Первым по левую руку сидел медведь-мутант по кличке Балу. Тварь медлительная и крайне опасная. Обычные животные перед тем, как броситься, скалят зубы, вздыбливают шерсть или еще каким способом проявляют агрессию; Балу же атаковал всегда внезапно, с тем же меланхоличным выражением на морде, что и всегда. И фиг поймешь, что у него в голове.
Напротив Балу обитала Погремушка — полусобака, полуобезьяна, проворная, хитрая, злобная и умеющая пронзительно верещать, за что бои с ее участием пользовались особой популярностью.
Рядом обитал Крекер — нечто малопонятное, смахивающее на гибрид алабая и маламута, ласковое, умильное существо, способное сбить с ног и не загрызть, а задушить оппонента мощным хвостом.
Его соседом был Данди — мускулистая тварь, по виду напоминавшая помесь крокодила с ротвейлером. Вывести его из себя было крайне трудно, первые пару минут боя он спокойно сносил наскоки и укусы противника, не особо их чувствуя мощной чешуйчатой шкурой, зато потом... Словом, те, кому все же удавалось сделать Данди больно, жили недолго, зато умирали быстро.
Следующая клетка пустовала — там некогда обитала Химера, разорванная напополам конем-мутантом по кличке Один, принадлежавшему классному парню Поште из клана листонош.
Хороший он был мужик Пошта, честный, цельный. Воловик ходил с ним в рейд — вместе с мичманом Зиняком и доктором Стасом — и понял, что листоноше можно доверять. К сожалению, Пошта ушел по своим загадочным делам, а Воловик остался на «Адмирале Лазареве», прозябать в вонючем вольере...
«А чего это я вдруг про листоношу вспомнил?» — удивился Воловик, и тут же понял: возле пустой клетки Химеры стояла холщовая сумка для писем и висели защитные очки-гогглы вроде тех, что носил Пошта.
«Откуда они здесь?» — удивился матрос, но обдумать эту мысль как следует не успел.
Кто-то спрыгнул на него сверху — кто-то, одетый во все черное. Видимо, черный человек что-то делал с клетками, когда Воловик пошел кормить животных, и спрятался, уцепившись за балки на потолке — а про сумку и очки забыл (или нарочно оставил), и теперь торопился убрать свидетеля.
От удара Воловик полетел вперед и врезался в прутья клетки. Навстречу ему метнулся Стригач — смесь камышового кота со скунсом, больше всего любивший жевать шерсть противника — но Воловик отпрянул от клетки до того, как мерзкая тварь вцепилась ему в бороду, и сразу обернулся.
Человек в черном стоял в боевой стойке, выставив перед собой руку с кинжалом. Воловик же, как назло был почти безоружен. Почти — потому что коромысло для ведер с хавчиком тоже вполне себе оружие, особенно в умелых руках. А руки у Воловика были умелые.
Он раскрутил коромысло над головой, сделал ложный выпад, выманивая противника на атаку — тот не поддался, опытный, гад, и рубанул наотмашь по колену. Черный подпрыгнул и коротко ужалил клинком, едва не достав Воловику до лица.
Бойцы закружили в узком коридоре, переступая мягко и осторожно. Звери бесновались в клетках. Воловик пнул ведро с хавчиком, разливая содержимое — густую жижу с кусками мяса — под ноги врагу, а потом футбольным ударом отправил ведро в лицо противника, скрытое черной балаклавой.
Черный отскочил, вцепился в прутья ближайшей клетки (там сидел Данди) и до того, как ротвейлер-крокодил оттяпал ему пальцы, ловким изящным прыжком перескочил на клетку Погремушки. Воловик прыгнул следом через скользкую лужу разлитого хавчика и ударил коромыслом, как копьем. Промазал, прутья клетки зазвенели, Погремушка заверещала. Черный крутанул сальто в воздухе и приземлился за спиной у матроса.
«Вот же ловкий, сволочь», — восхитился Воловик, нанося тычковый удар назад. Черный попятился. Еще два шага — и он поскользнется на хавчике. Воловик закрутил коромысло мельницей, наступая вперед. Черный присел, уклонился и выбросил ногу в стремительном ударе в пах. Но Воловик успел поставить блок.
Наступила пауза — как оно всегда бывает в драке, ежели та длится дольше пяти секунд. Воловик перехватил коромысло, ачерный сделал странное — поглядел на часы.
«Интересно, кто ты такой? — подумал Воловик. — Простой бандит? Не похоже. Лазутчик букмекеров, хочешь притравить наших бойцов, чтобы были сонные и вялые на арене? Вряд ли. Тогда что ты забыл в вольере?!».
И почему он смотрит на часы?!
Черный взмахнул кинжалом и перешел в наступление. Короткий клинок в его руке порхал как бабочка и жалил как пчела. Судя по интенсивности атаки, черный торопился удрать из вольера. Опаздывал, наверное. На званый ужин.
Воловик ответил серий коротких отбивов и парой выпадов контратак. Тактика матроса была проста — если враг торопится, надо его задержать. А там, глядишь, и свои подтянутся. Тот же мичман Зиняк, например.
Но черный все никак не хотел задерживаться. Он отступил, переводя дыхание, опять глянул на часы, потом — на потолок, где раньше прятался, а потом — на дверь ближайшей клетки.
Это, конечно, могло оказаться хитростью — типа как посмотреть через плечо врага и сделать удивленное лицо, мол, гляди кто у тебя за спиной, но дистанция позволяла, и Воловик тоже скосил глаза.
Мать моя женщина!!!
На шпингалете клетки Балу висел крошечный брикетик пластиковой взрывчатки и с прикрученным к нему таймером из дешевых электронных часов. И таймер помигивал. Воловик окинул взглядом остальные клетки. М-мать...
Так и есть, черный человек, псих ненормальный, заминировал все клетки в вольере! Когда заряды взорвутся, мутанты-гладиаторы вырвутся на волю! И драться они станут отнюдь не друг с дружкой.
Воловик вдруг вспомнил, что не запер дверь, ведущую из вольера в трюм. Матрос на миг представил себе, как это будет — рычащая волна пронесется по кораблю, сметая все на своем пути, разрывая людей в мелкие клочья, отрывая головы и руки зубами, когтями и шипастыми хвостами; озверевшие от сиденья в клетках, натасканные на агрессию, бойцовские мутанты не пощадят никого. А когда атомный крейсер «Адмирал Лазарев» опустеет, гладиаторы переметнутся на пришвартованные к нему корабли — и вода в Севастопольской бухте станет красной от крови.
Этого нельзя было допустить. Матрос пошел ва-банк — он метнул коромысло в лицо черному и прыгнул следом. Черный человек отбил метательный снаряд, а вот Воловика отбить не сумел, и рухнул на пол под его весом.
Воловик тут же схватил его за горло и спросил требовательно:
—  Как их отключить? Таймеры?
Черный промолчал.
И тут бомбы взорвались. Два десятка негромких — с пистолетный выстрел — хлопков слились в один, оглушительный в замкнутом пространстве, и двери клеток распахнулись.
Воловик кормил тварей два раз в день, приносил им воду и убирал клетки, но не питал иллюзий насчет благодарности мутантов. Отпустив черного, матрос подпрыгнул и вцепился в балки под потолком, поджимая ноги.
Черный подпрыгнуть не успел. Данди, первым выскочивший из клетки, походя снес ему голову ударом могучей лапы. Следом за Данди наружу хлынули остальные.
И не было на свете силы, способной остановить освобожденных (и очень голодных) гладиаторов.
«Пропал атомный крейсер «Адмирал Лазарев»», — подумал матрос Воловик и пополз в сторону вентиляционного отверстия.
Надо было выбираться на берег, пока оставался шанс.

Глава 6
НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Остаток пути до Феодосии листоноши и примкнувший к ним профессор Кайсанбек Аланович проделали в гробовом молчании. Героическая гибель Штемпеля подействовала на всех удручающе, а на Бандерольку, которой прежде не доводилось терять друзей в бою — и вовсе гнетуще. Периодически девушка начинала беззвучно рыдать, и тогда профессор обнимал ее за плечи и нежно гладил по голове.
Радиатор «Тигра», единожды закипев, в себя так и не пришел; вдобавок полетели свечи зажигания и карбюратор. Старую колымагу пришлось бросить прямо на дороге, перегрузив запасы в многострадальный «Мародер». Ехали в тесноте, да не в обиде: Телеграф за рулем, Пошта рядом, профессор с Бандеролькой и Костей на заднем сиденье. Все, разумеется, в багажник «Мародера» не влезло, поэтому взяли только самое необходимое — патроны, провизию и бензин. Бензина оказалось до обидного мало — одну бочку Пошта пожертвовал в качестве зажигательной бомбы против нетопырей-мутантов, а в другую, видимо, прилетела шальная пуля во время схватки в Советском, и половина бензина вытекла.
Горючего оставалось впритык. Патронов, как выяснилось, тоже оказалось не так уж много (Пошта вспомнил, как любил говаривать Контейнер — патронов много не бывает, патронов бывает слишком мало или некуда класть). Стрельба длинными очередям из пулемета основательно проредила боезапас.
Больше всего места занимала еда — под грузом консервных банок даже могучий «Мародер» натужно ревел, взбираясь под горку.
На привал остановились на окраине Феодосии. Дырчатые скелеты домов возвышались на холмах, просвеченные насквозь заходящим солнцем. Торчали башни Генуэзской крепости, где, по слухам обустроили логово местные мутанты. Сам же город более-менее плотно заселили местные — не сильно отличавшиеся от мутантов ни по характеру, ни по интеллекту. Соваться туда ночью не было ни малейшего желания.
—  Помянем Штемпеля, — предложил Телеграф, когда листоноши развели костер и откупорили банки с консервированными овощами. В руке у Телеграфа появилась фляжка с коньяком. — По пять капель, пусть земля ему будет пухом.
Налил всем, кроме Кости. Бандеролька, возившаяся с похлебкой, украдкой всхлипнула. Выпили. Кайсанбек Аланович крякнул и сказал:
—  Эх, разве это коньяк. Вот, помнится, пил я в Коктебеле...
—  Не надо, — попросил Пошта. — Не время для историй. Можно, я скажу?
Все промолчали, и Пошта расценил это как знак согласия.
—  Сегодня погиб наш друг и собрат Штемпель. Погиб героически. Спас всех нас. Спас экспедицию. Благодаря ему мы можем продолжать выполнять нашу миссию дальше. И поверьте мне — наша задача того стоит. Потому что если мы ее не выполним, если мы не доберемся до бункеров первыми, в Крыму начнется такая бойня, какой мир не видел со времен Катастрофы. Ради нашей миссии стоит погибнуть, уж простите за высокопарные слова. Спасибо тебе, Штемпель.
Телеграф доразлил коньяк из фляжки, все пригубили.
— И о делах наших насущных, — продолжил Пошта, когда Бандеролька наконец-то сварганила ужин. — Я провел инвентаризацию. Последняя схватка нам дорого обошлась. Мы потеряли одну машину, почти все горючее, много патронов. Завтра утром надо будет заехать в Феодосию — знаю, что не хочется, но надо, и как следует прибарахлиться. Поедем все вместе. Вопросы? Нет? Тогда всем спать. Сегодня был тяжелый день, а завтра, возможно, будет еще тяжелее.
Спал Пошта эту ночь глубоко и крепко, без сновидений. Будто провалившись в бездонную черноту.
Утром двинулись в Феодосию.
Руины города производили удручающее впечатление. Он, говорят, и до Катастрофы не отличался ровными улицами и красивыми домами. Некогда это была древняя греческая колония (как рассказал профессор Кайсанбек Аланович) совершенно немыслимого возраста — то ли две, то ли три тысячи лет, успела побывать и генуэзским форпостом, и частью Османской империи, потом вошла в состав Империи Российской... Профессор все вещал и вещал, пока листоноши медленно ехали по кривым и захламленным до невозможности улочкам Феодосии, а Пошта слушал его вполуха.
Во-первых, ему ничего не говорили эти названия — Генуэзская, Османская, Российская... Да, когда-то это были Империи, могучие образования, диктовавшие свою волю остальному миру. И что? И где они все теперь? Додиктовались до Катастрофы, сволочи. Так и нынешние царьки — хан Арслан Гирей Второй, гетман Дорошенко, пират Рыжехвост — все они хотят править Крымом, повелевать, приказывать, а через пару веков от них не останется даже пыли...
А во-вторых, как-то трудновато было поверить в великое прошлое Феодосии, глядя по сторонам. По грязным переулкам между покосившимися домами с выбитыми стеклами слонялись местные — тоже грязные, покосившиеся, опустившиеся. Кое-кто толкал перед собой тележку с барахлом, кто-то прикладывался к бутылке, кто-то кололся. Аборигены стремительно вырождались, прозябая в окружающем убожестве и не делая никаких попыток из него вырваться.
—  Ф-фу, — сказала Бандеролька. — Ну и уроды. Мутанты и то лучше!
—  Чем это они лучше? — осведомился Костя.
—  Мутант не виноват, что он мутант. Он таким родился. Радиация, гены, и все такое. А эти когда-то были людьми. Надо же так опуститься!
Наконец, выехали на привокзальную площадь, где раскинулся блошиный рынок. Костю и профессора листоноши оставили сторожить «Мародер», а сами двинулись за покупками.
Цены, мягко говоря, не радовали. Все тут было раза в два дороже, чем в Севастополе или, скажем, в Симферополе. Бартер совершали неохотно, и вообще смотрели на листонош недобро, с подозрением, как на воришек.
—  Чего это они? — удивился Пошта. — Совсем тут озверели, в своей Феодосии? С каких это пор к листоношам такое отношение? Придурки...
—  Давай-давай, — прикрикнул на них случайно услышавший разговор местный торгаш. — Иди отсюда, почтальон недоделанный. Вам тут не рады, понял? Козлы вы, листоноши!
—  Бред какой-то, — заявила Бандеролька. — Нет, я понимаю, конечно, что алкоголь в больших дозах приводит к необратимым изменениям в мозгу, но не до такой же степени! Идиоты! Почем патроны? Семь шестьдесят два на тридцать девять?
—  Один патрон — одна банка консервов, — расплылся в хитрой улыбке другой торгаш. — Берите, вам скоро много понадобится.
Бандеролька удивленно выпучила глаза, а Телеграф уточнил:
—  Это еще что значит?
—  Значит — кирдык вам, листоноши. Всех уже достали ваши выходки. Скоро вас резать будут, как баранов.
Пошта схватил Телеграфа за рукав (тот уже порывался бить морду торгашам) и оттащил от прилавка. Ошарашенная Бандеролька догнала их несолоно хлебавши — то бишь без боеприпасов.
—  Что вообще в Крыму происходит? — спросил Телеграф. — Сначала этот дурацкий штурм Джанкоя. Теперь — такое вот отношение людей. С чего это вдруг?
—  Позже разберемся, — махнул рукой Пошта. — Сейчас главное — боеприпасы, но с такими ценами много мы не купим. А без патронов нынче в Крыму придется туго. Похоже, наш клан резко перестали уважать.
—  Ничего, — мрачно насупился Телеграф. — Это мы поправим. Может, силой отнять? Нам же для хорошего дела, сам говорил — миссия, то да се...
—  Мы не бандиты, — отрезал Пошта. — Придется покупать.
—  Тс-с-с! — раздался звук из-за угла ближайшего дома. — Молодые люди! Уважаемые листоноши! Минуточку вашего внимания!
Листоноши переглянулись, на всякий случай привели оружие в боевую готовность и заглянули за угол.
Там их ожидал крайне колоритный субъект. Высокий, широкоплечий, одетый в невообразимой расцветки пиджак в горошек, узкие брюки и галстук на голое тело, в толстых очках и с гривой взъерошенных волос.
—  Уткин, — представился он. — Изобретатель. Готов решить вашу проблему с боеприпасами.
—  Это каким образом? — поинтересовался Пошта.
—  Тише, тише, умоляю! — зашептал изобретатель, судя по всему — совершенно безумный. — Если конкуренты прослышат о моем ноу-хау, я не смогу защитить патент и пойду по миру! Надо быть осторожнее с коммерческой тайной!
«Точно псих», — решил Пошта.
—  Слушайте меня очень внимательно! — вещал Уткин. — Как известно, до сего дня инженерная мысль в области военного дела двигалась исключительно в сторону удорожания боеприпасов. Всякие хитрые пули с разной степенью экспансивности, самонаводящиеся бомбы, умные ракеты, термобарические боеприпасы и так далее... В результате процесс стрельбы становился все более и более накладным. Но! Я! Нашел решение!
—  Пойдем отсюда, — негромко сказала Бандеролька. — Он сумасшедший, сразу видно.
—  Я — сумасшедший? Я?! — возмутился Уткин. — Я изобрел оружие, которое может стрелять чем угодно, лишь бы из металла! Пуговицами, гвоздями, железным ломом! Мое изобретение может разогнать любой металлический предмет до такой скорости, что никакие бронебойные пули и рядом не валялись! Пробивающая способность чудовищная! Клянусь вам — пробивает даже керамическую плиту от бронежилета! Четвертый класс — вдребезги!
Пошта усомнился:
—  Четвертый? — Он знал, что этот класс бронезащиты держи даже утяжеленную пулю от СВД. — Верится с трудом!
—  Пари! — загорелся Уткин. — Готов держать пари! Если не разобьет — с меня ящик патронов! Идет?
—  А если разобьет? — осторожно поинтересовался Телеграф.
—  Тогда вы купите мое изобретение! Вам, листоношам, оно скоро ох как понадобится!
«Что ж они все заладили одно и то же, как попугаи, — подумал Пошта раздраженно. — Понадобится, понадобится... Войну, что ли, против их клана кто затевает? Так она уже вроде началась. И ничего, справились».
—  Договорились, — сказал Пошта. — Показывайте свое ноу-хау!
Изобретатель Уткин жил в старом двухэтажном доме из серого песчаника в самом центре Феодосии. Дом напротив — панельная пятиэтажка, носил на себе следы многократных попаданий самых разных снарядов всевозможных калибров; проще говоря, фасад дома был рябым, как лицо переболевшего оспой человека. Стоит ли говорить, что пятиэтажка давно была необитаема? Даже аборигены Феодосии сохраняли те остатки инстинкта самосохранения, что не позволяли им лезть в зону испытания нового чудо-оружия.
—  Я сейчас! — заявил Уткин, на минуту забежал к себе домой и тут же вернулся со слегка изогнутой металлокерамической пластиной. — Секундочку!
Вприпрыжку он добежал до пятиэтажки и очень скоро появился в окне второго этажа, закрепив там пластину с помощью пары кирпичей.
—  Мишенная обстановка готова! — доложил он. — Прошу на огневой рубеж!
Листоноши прошли в дом Уткина — запущенный и замусоренный, но вполне жилой. Под ногами валялись обломки старинных микросхем и мотки проволоки, обрывки изоляции и горы батареек.
—  А псих-то, похоже, не шутит, — вполголоса прокомментировал Телеграф. — Ты стену напротив видал? Чем это ее так разукрасил?
—  Скоро узнаем, — пожал плечами Пошта.
Бандеролька же, отвесив челюсть, ошеломленно смотрела по сторонам.
В комнате, носившей гордое название «Зал испытаний» (так, по крайней мере, гласила рукописная табличка на двери), стоял длинный верстак, накрытый черным полотном.
—  Прошу! — торжественно провозгласил Уткин и сдернул с верстака покрывало. — Гиперболоид инженера Уткина, хе-хе!
Шутку никто не понял. А вот под покрывалом обнаружилось странного вида труба, со всех сторон увешанная магнитами-соленоидами и белыми цилиндрами конденсаторов. От трубы тянулись толстые силовые кабели в соседнюю комнату.
—  Это же пушка Гаусса, — сказал Пошта удивленно. — Офигеть. Я такие только на кораблях видел, причем на НАТОвских, в Севастопольской бухте! Зенитки у них такие были, бесполезная в наше время вещь...
—  Я попрошу! — взвился обиженный Уткин. — Это не просто пушка Гаусса! Это пушка Гаусса-Уткина, в конструкцию которой я внес серьезные изменения!
Бандеролька пожала плечами:
—  Я думала, что пушка Гаусса — это типа лазера. Ну там пиу-пиу, все дела...
—  Глупости! — отрубил Уткин. — Пушка Гаусса — великий, кстати, был математик, кривая Гауссиана, слыхали? Тоже его изобретение! Так вот, пушка Гаусса — это последовательно соединенные электромагниты, которые, включаясь по очереди, могут разогнать любой металлический предмет до сверхзвуковой скорости, Пушка же Гаусса-Уткина отличается от классической тем, что работает на суперконденсаторах. Была такая старая, но основательно подзабытая технология, дающая возможность моментально высвобождать огромное количество энергии!
—  Короче, — перебил его Телеграф. — Мы стрелять будем или нет? Вроде поспорили...
Уткин чуть не подпрыгнул от восторга.
—  Конечно, будем! Еще как будем! Сейчас как жахнем!
Он склонился над своим изобретением, пощелкал тумблерами, что-то подкрутил, поправил, заглянул в перископический прицел и закричал:
—  Всем отойти! Стрельбище под огнем! — после чего нажал большую красную кнопку.
Пару секунд ничего не происходило. Потом пушка негромко загудела, на ней загорелась красная лампочка, потом желтая, и, наконец, зеленая.
Выстрел был похож на хлопок в ладоши. Сразу после выстрела раздался еще один звук, больше смахивающий на щелчок кнута — снаряд преодолел сверхзвуковой барьер, или, образно говоря, обогнал свой собственный звук. А потом со стороны многострадальной пятиэтажки донесся звон бьющейся керамики.
—  В яблочко! — обрадовался Уткин.
Пошта посмотрел. От металлокерамической пластины не осталось буквально ничего. Только пыль.
«Крутая вещь», — подумал Пошта.
—  А чем стреляли? — поинтересовался он.
—  Вот! — Уткин протянул металлический шарик около сантиметра в диаметре. — Шарик от подшипника. Обыкновенный. Себестоимость — нулевая. Поражающее действие — ну, вы видели...
—  Впечатляет, — признал Пошта. — И сколько вы хотите за свою пушку?
Уткин задумался.
—  Ну, вообще-то это прототип, — сказал он чуточку стеснительно. — Коммерческое производство я еще не запустил... Знаете что? Я вам ее подарю. В обмен на маленькое одолжение.
—  Какое еще одолжение?
—  У нас в городе есть одно нехорошее место... Генуэзская крепость, слыхали? Ну видели так точно — этакая махина торчит прямо на побережье. Обитает там всякая дрянь — мутанты, выродки, пушистики всякие.
—  Кто-кто? — переспросила Бандеролька.
—  Пушистики, не сталкивались? Столкнетесь — поймете, — туманно объяснил Уткин. — В общем, по моим данным, в крепости есть схрон. Чуть ли не во время Катастрофы или сразу после нее умные люди спрятали там почти весь книжный фонд городской библиотеки. Если вы достанете мне некоторые из книг... Мне нужны лекции Фейнмана по физике, таблицы Брадиса, и подшивка бюллетеня Академии наук СССР за тысяча девятьсот восемьдесят второй год...
Пошта вздохнул. Все они — от хана Арслана Гирея Второго до полубезумного изобретателя Уткина — хотят добраться до знаний, практически утраченных с Катастрофой. И добраться с одной целью — чтобы научиться лучше, больше, дешевле, эффективнее убивать.
А с другой стороны, пушка Гаусса-Уткина, заряди ее гвоздями и настрой на стрельбу очередями, могла бы спасти жизнь Штемпеля, скосив полчища мутантов-нетопырей одной очередью... Да, такая штука могла бы им пригодиться в экспедиции.
—  По рукам, — сказал Пошта. — Добудем мы вам библиотеку.

* * * 

Генуэзская крепость Феодосии — даже после Катастрофы, многочисленных осад, выветривания соленым морским бризом и разрушений, причиненных мутантами и, даже в большей степени, мутировавшей флорой Крыма — все еще внушала уважение, не столько своими размерами, сколько стойкостью к внешним воздействиям.
—  А ведь построили ее бог знает когда, — прокомментировал Кайсанбек Аланович. — Четырнадцатый век, кажется. И до сих пор стоит. И до сих пор — крепость, с наскока не возьмешь. Хорошо хоть гарнизона там сейчас никакого нет, а то бы держать нам осаду до скончания времен.
«Что не так уж долго, — мрачно подумал Пошта, — учитывая обстановку на острове». В крепость выдвинулись полным составом: Пошта, Телеграф, Бандеролька, профессор и прибившийся к компании Костя. Непонятно было, что это за мутанты такие — пушистики, поэтому каждый ствол (в случае Кости — бумеранг) был на счету.
—  А почему она Генуэзская? — спросил Костя.
—  Был такой город в Италии, славился своими мореплавателями, — пояснил Кайсанбек Аланович.
—  А что такое Италия? — продолжал любопытствовать Костя.
—  Была такая страна в Европе...
—  А что такое Европа?
Вместо ответа профессор только вздохнул:
—  О времена, о нравы... Знаете, любезный Пошта, надо поскорее добраться до бункеров. Господь с ним, с оружием, знания, знания надо вернуть! Которое уже поколение невежд растет!
На «невежду» Костя не обиделся — просто не понял, что это значит, и предпринял попытку сорвать гигантский, в человеческий рост сорняк с шапкой густых, как у одуванчика, перьев сверху, за что тут же получил по рукам от Бандерольки:
—  Не трогай, он же ядовитый! И вообще, без команды — никаких действий! Понял, сопляк?
Похоже, Костя пробудил в Бандерольке дремавший до сих пор материнский инстинкт.
—  Значит, так, — сказал Пошта решительно. — Двигаемся следующим порядком. Я — первый. Профессор за мной. Бандеролька и Костя — идете боковыми, ваши сектора — лево и право. Телеграф замыкает. Коммуникация жестами, стараемся не шуметь. По словам нашего безумного изобретателя, библиотека находится во-он в той башне, — Пошта указал на квадратное строение из серого известняка.
—  Башня святого Климента, — подсказал Кайсанбек Аланович.
—  Вопросы? Нет? Тогда двинулись. Оружие привести в боевую готовность.
Клацнули затворы. Группа листонош ступила на территорию крепости, пройдя сквозь полуразрушенные ворота. Внутренний двор крепости густо зарос вышеупомянутые ядовитым сорняком, кое-где были протоптаны дорожки — и, судя по размеру, совсем не человеческими ногами. Солнце припекало, сорняки источали дурманящие ароматы. Земля была густо усеяна битым стеклом и стреляными гильзами.
—  Ой! — вскрикнула Бандеролька, нарушая режим молчания. — Извините, — тут же сконфузилась она. — Тут череп и кости...
—  Будешь шуметь, — назидательно сказал Пошта, — и кто-нибудь ойкнет, наступив на твои череп и кости. Ясно?
До башни святого Климента добрались без приключений — видимо, полуденный зной загнал всех мутантов в спасительную тень сводов крепости. У ворот разделились на две группы — Пошта, Бандеролька и Костя встали слева, Телеграф и профессор — справа.
—  Заходим на счет три, — шепотом приказал Пошта и начал загибать пальцы. Раз, два, три!
Пошта и Телеграф ворвались в крепость первыми, и тут же прошли внутрь, чтобы не загораживать проход остальным. Бандеролька и Костя вошли следом, профессор слегка замешкался — и тут с потолка оборвалось что-то напоминающее густую паутину, только живое и злобно верещащее.
Костя метнул бумеранг, но промазал. Пошта влупил по паутинной твари очередью из «Тавора», профессор и Бандеролька выстрелили из пистолетов, и тварь буквально разорвало на куски.
—  Это что, и есть пресловутый пушистик? — поинтересовалась Бандеролька, брезгливо пиная ботинком ошметки твари.
—  Не думаю, — сказал Пошта. — Это что-то вроде наших знакомых нетопырей, местный подвид. Мы его разбудили. Профессор, а зачем вы стреляли?
—  Не понял? — удивился Кайсанбек Аланович. — Она же первая напала!
Пошта вздохнул.
—  Профессор, нам предстоит двигаться по опасному помещению — фактически, лабиринту, группой вооруженных людей. Мы не можем себе позволить стрелять во все, что хочется. Вы обратили внимание, что Телеграф не стрелял? А потому что он следил, чтобы никто другой не выскочил в его секторе обстрела. А вы, профессор, должны были прикрывать тыл, а вместо этого отвлеклись на чужую мишень. А вдруг на нас напали бы сзади? Да, я понимаю, когда возникает угроза, хочется палить по ней из всех стволов, но делать этого нельзя. Каждый боец держит свой сектор и доверяет спину товарищам. Ясно?
—  Ясно, — вздохнул профессор.
Времени было слишком мало, чтобы продолжать читать лекцию об азах ведения боя в замкнутом пространстве, поэтому Пошта скомандовал продолжать движение. На второй этаж поднялись без приключений. Мутантов не было. Попрятались? Передохли от жары? Были уничтожены одним доминирующим видом? Последнее казалось наиболее вероятным.
—  Ну и где эта чертова библиотека? — проворчал тихонько Телеграф, пока они поднимались на третий этаж.
—  Должна быть здесь... — ответил Пошта.
—  Ой, какая прелесть! — вдруг воскликнула Бандеролька.
На подоконнике узкой бойницы сидела зверушка размером с котенка, с огромными, как у лемура, глазищами, белой пушистой шерсткой и толстыми смешными лапками. Не устояв перед обаянием зверушки, Бандеролька убрала пистолет в кобуру и погладила лемурчика по голове. Тот совершенно по-кошачьи заурчал и подставил шею — чесаться.
Костя тоже убрал бумеранг и потянулся гладить зверька. В глазах парнишки читалось неумолимое желание забрать находку и сделать своим питомцем. Даже Пошта не смог сдержать улыбку при виде умильной зверушки.
—  Какое милое создание, — сказал Кайсанбек Аланович, — надеюсь, его родители столь же милые. Кися-кися! Кто у нас такой пушистый?
—  Пушистик? — запоздало сообразил Пошта.
И стоило только листоноше произнести это злополучное слово — как зверушка выпустила длинные, сантиметра по три, загнутые когти и бросилась Бандерольке в лицо. Грохнул выстрел — Телеграф не утратил бдительности, снял милое создание влет, крупнокалиберная пуля оторвала зверьку голову.
—  Так вот они какие, пушистики, — произнес Пошта. — Теперь понятно.
Снизу донесся топот маленьких лапок. Милые пушистые зверьки живым ковром покрыли лестницы и резво взбирались наверх, стремясь растерзать пришельцев и отомстить за собрата.
—  Копать-колотить! — заорал Пошта. — Огонь! Огонь из всех стволов!
«Сюда бы огнемет», — успел подумать он, опустошая магазин за магазином в живую волну смертоносной миловидности. Телеграф, похоже, пришел к той же идее — выдернул из разгруза пару гранат и метнул вниз.
От взрыва вздрогнули стены. Лестница обвалилась в клубах пыли, унося с собой полчища мутантов.
—  Круто, — сказал Костя. — А как мы теперь будем спускаться?
—  Придумаем что-нибудь...
Отрезав себе путь к отступлению, листоноши продолжили подъем. Наконец, на пятом этаже они увидели ящики с книгами. Та самая злополучная библиотека, ради которой им пришлось рисковать жизнями. Кайсанбек Аланович, сверяясь со списком, принялся с энтузиазмом рыться в ящиках, периодически издавая восхищенные вопли:
—  Надо же: Стивенсон! Майн Рид! Булычев! Стругацкие! Да это просто клад! Надо будет обязательно взять что-нибудь с собой. Костя, ты читать-то умеешь?
—  Умею, — буркнул мальчишка.
—  Прекрасно! Я подберу тебе те книги, которые обязательно должен прочитать юноша в твоем возрасте! О, как я тебе завидую! Сколько дивных открытий тебе предстоит!
—  Отставить, — скомандовал Пошта. — Не хватало только книги с собой тащить. Ликвидацией безграмотности среди молодежи займемся потом, дома, в безопасности. Брать только то, что просил Уткин. Никакого лишнего груза! Телеграф, подумай, как бы нам отсюда спуститься... И не попасть в мягкие лапки пушистиков.
Телеграф задумался.
—  Ну, можно отцепить ремни от оружия. Плюс наши пояса. Плюс у меня есть десять метров паракорда, как раз на такой случай, — Телеграф продемонстрировал браслет и темляк от ножа, сплетенные из тонкого, но сверхпрочного шнура, способного выдержать нагрузку до трехсот килограмм.
—  И как бы будем по нему спускаться, с оружием без ремней?
—  Спустим первую Бандерольку, она легкая. Скинем ей стволы и Костю. А потом сами. Книги придется сбросить вниз, ничего ил не сделается.
—  Варварство, — проворчал профессор. — Смотрите, карты! Атлас Крыма! Подробнейший!
Карты Пошту заинтересовали. На древнем ветхом атласе были подробным образом отображены скалы Кара-Дага со всеми поселками. Пошта свернул атлас трубкой и запихал себе в карман, потом начал отцеплять ремни от антабок и скреплять их в одну систему. Из поясов они соорудили систему наподобие альпинистской «беседки», усадили в нее Бандерольку, пристегнули карабином и аккуратно спустили с высоты пятого этажа. Пушистых монстриков пока не наблюдалось.
—  Теперь ты, — велел Пошта Косте.
Парень ловко, как обезьянка, соскользнул вниз по импровизированной веревке. Листоноши сбросили стволы (Пошта без оружия почувствовал себя голым) и очень осторожно спустили профессора. Телеграф пошел следующим. Перед тем как спуститься самому, Пошта перевязал узел крепления на двойную восьмерку — теперь, оказавшись внизу, он сможет просто дернуть, и сложная система из ружейных ремней и паракорда просто упадет к его ногам.
Спускался Пошта дюльфером, пропустив ремни под левой ногой и правой подмышкой, отталкиваясь ногами от стены башни святого Климента и раскачиваясь, как маятник, под злобное курлыканье няшмяшей внутри.
Наконец, ощутив под ногами твердую почву, Пошта хитрым образом дернул конец шнура и едва успел отскочить, чтобы все ремни не упали ему на голову.
Когда он принялся распутывать и расцеплять ремни, над головой у него прожужжала пуля.
—  Египетская сила, — ругнулся он, падая на землю и выставляя перед собой «Тавор».
Листоноши заняли круговую оборону у подножия башни, оказавшись между молотом и наковальней. За спиной у них бесновались пушистики, спереди и сбоку залег неизвестный противник с огнестрельным оружием.
Причем противник весьма настойчивый. Листонош обстреляли еще трижды, с разных направлений, короткими очередями, не столько стараясь попасть, сколько заставляя приникнуть к земле. Хотят подойти поближе и закидать гранатами? «А почему тогда не стреляли, пока мы спускать из башни», — недоумевал Пошта. Или хотят взять в плен? Но кто? Татары, казаки, пираты?
Эх, попали мы, как кур во щи!
Пошта ответил парочкой выстрелов наобум — мол, не лезьте, у самих стволы найдутся, Телеграф поддержал его из дробовика. Бандеролька поползла занимать более выгодную позицию для снайпера, то бишь на пригорок, но была встречена зарядом картечи в землю перед носом — мол, сиди и не рыпайся. Костя порывался сунуться в разведку по-пластунски, но был остановлен Кайсанбеком Алановичем.
Ситуация складывалась патовая. Нападающие, кем бы они ни были, не рисковали соваться под пули листонош. Осажденные, в свою очередь, не могли ни атаковать, ни отступить.
Пошта решил вступить в переговоры.
—  Эй, вы! — заорал он, меняя магазин в «Таворе». — Какого лешего вам надо?! Давайте поговорим!
—  С предателями и убийцами не разговариваем! — ответил ему странно знакомый голос.
«Что за бред?! — поразился Пошта. — И откуда я знаю этот голос?»
—  Господа! — закричал Кайсанбек Аланович. — Вы нас ни с кем не перепутали?
—  Нет! — однозначно ответили ему другим голосом, тоже знакомым.
—  Тогда может быть вы поясните, в чем причина вашей неприязни? Это что-то личное, или может быть профессиональное?
Нападающие затихли, потом раздался третий голос.
—  Ха! Можно подумать, вы не знаете!
И тут Пошта вспомнил. Это «ха!» ни с чем не перепутаешь. Доктор Стас из Севастополя. Память услужливо подсказала — первого говорившего звали Воловик, матрос Воловик, а второго — мичман Зиняк. По поручению капитана Воронина с атомного крейсера «Адмирал Лазарев» они вместе с Поштой зачищали от бандитов руины Севастополя.
Какого дьявола?! Боевые товарищи вдруг решили выстрелить в спину?!
Пошта подумал и принял решение. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Будь что будет.
Листоноша отложил «Тавор» и встал в полный рост.
—  Если вам есть что сказать, — выкрикнул он смело, — и в чем меня обвинить, сделайте это в лицо. А не стреляйте в спину, как трусы!
—  Это мы трусы?! — Матрос Воловик тоже вскочил, размахивая «Калашниковым». — Это вы, листоноши, трусливые твари! Предатели!
—  Я ничего не понимаю, — пробормотал Кайсанбек Аланович. — Откуда такая неприязнь к клану листонош?
Пошту не убили сразу — и это был хороший знак. Теперь оставалось выяснить, из-за чего весь сыр-бор. И поскорее, пока пушистики не выбрались из крепости, из-под рухнувшей лестницы, и не сожрали всех к чертям.
—  Воловик! — рявкнул Пошта. — Зиняк! Доктор Стас! Мы с вами дрались плечом к плечу! Я заслуживаю объяснений! Ну?!
Воловик подошел поближе. Левую половину лица его уродовал свежий шрам, на плече и предплечье виднелись следы укусов.
—  Несколько дней назад, — прошипел он. — Севастополь. «Адмирал Лазарев». Кто-то — я его убил, не успев расспросить, кем он был, — выпустил из клеток мутантов-гладиаторов. Звери убили всех на крейсере и пришвартованных к нему судах. Почти четыреста человек. Разорвали на куски. Я чудом спасся, успел вытащить мичмана и доктора. Из улик — сумка листоноши и очки-гогглы вроде твоих, Пошта.
—  Что за бред, — побледнел Пошта. Он представил себе сцену чудовищной резни. Узкие корабельные коридоры, лестницы, палубы. Подчищая разъяренных тварей, натасканных на убийство. Реки крови, оторванные конечности, стоны умирающих.
—  Это еще не все. В Степи под Судаком. Двое ваших вырезали казачий разъезд. Подчистую. Но казаки смогли постоять за себя и убили парочку нападавших. Ими оказались листоноши. Конверт и Марка, так их звали. Тут уже не отвертитесь, при них были жетоны.
—  Я их знал, — сказал Телеграф негромко. — Молодые хорошие ребята. Нафига им резать казаков?
—  Вчера. Бахче-Сарай. Гарем хана Арслана Гирея Второго. Листоноши отравили его первую любимую жену и зарезали вторую. Яд был из Джанкоя.
—  Безумие, — прошептала Бандеролька. — Какой яд? Мы же не ассасины, мы листоноши...
—  И таких случаев за последние пару недель, — продолжал Воловик, глядя на листонош с ненавистью, — почти две дюжины. И все улики против вас!
—  Теперь понятно отношение к нам в Феодосии, — прокомментировал Телеграф.
—  Но зачем?! Зачем нам это надо? — почти завопил Пошта.
—  Говорят, — сказал мичман Зиняк, — что листоноши задумали захватить власть над островом. Выдавить татар, казаков, пиратов и даже Союз Вольных Городов Крыма подчинить себе. Говорят, ваш глава клана Филателист бредит мировым господством. Ищет чудо-оружие, чтобы получить перевес в тотальной войне.
За спиной у Воловика что-то зашевелилось в траве. Что-то маленькое. И наверняка — умильное, с огромными глазищами и не менее огромными когтями.
Пушистики выбрались на улицу и заходили с тыла к матросами с «Адмирала Лазарева». У Пошты встали дыбом волосы на затылке. Достать пистолет? Пристрелят к чертовой матери. И так все на взводе, у Воловика глаза белые от ярости. Попытаться предупредить? Не поверят, сочтут военной хитростью. Дать мутантам расправиться с матросами?
Этого Пошта сделать не мог. Пусть они и считали листонош бездушными тварями, какие-то понятия о чести у Пошты останавливали его от этого поступка. Да, матросы хотят нас убить. Но не отдавать же их на растерзание мутантам.
Пока Пошта размышлял, Костя действовал. Проворный мальчишка кувырком выкатился из-под прицела мичмана Зиняка и пустил бумеранг по пологой дуге. Отточенный стальной бумеранг скосил высокие сорняки и, судя по визгу, парочку умильных голов.
—  Берегись! — завопила Бандеролька.
Матросы обернулись и открыли огонь. Листоноши схватили отложенное оружие и присоединились.
Пушистики набегали со всех сторон — расплодилось их тут, в Генуэзской крепости, совершенно безумное количество. Объединившись перед общей угрозой, листоноши и моряки начали организованное наступление. Безумно жалко было тратить драгоценные патроны на мелких тварей, и доктор Стас решился пожертвовать самым дорогим — вытащив из-за пазухи флягу с прозрачной жидкостью («боцмановка», вспомнил Пошта название напитка, а потом, вспомнив его вкус и крепость, содрогнулся), плеснул самогону на заросли сорняка и бросил туда спичку.
Сухой тростник вспыхнул, няшмяши заверещали. Вскоре весь двор Генуэзской крепости заволокло дымом и пламенем, жар стоял адский.
Покрытые потом, кровью и копотью листоноши и моряки вырвались из ворот наружу и, тяжело дыша, рухнули от усталости на землю.
—  Ну, — отдышавшись, сказал Пошта, — не придурок ли ты, матрос Воловик? Стали бы мы вас предупреждать, будь мы такими сволочами, как ты думаешь? А?
Воловик не ответил, дыша тяжело и неровно.
—  Нас подставляют! — сказал Пошта. — Хуже того: я подозреваю, что среди клана листонош завелся предатель! А вы и поверили, салаги... Нехорошая каша заваривается сейчас в Крыму, и кому-то очень выгодно, чтобы листонош возненавидели все действующие стороны. Это надо прекратить. Пресечь на корню. Пока не поздно.
—  У нас вообще-то есть другая миссия, — напомнил Телеграф, набивая магазин дробовика патронами.
—  Если мы не остановим волну клеветы и ненависти — не для кого будет выполнять эту миссию.
—  Что вы предлагаете? — спросил Кайсанбек Аланович.
—   Разделиться. На две группы. Одна продолжит искать бункеры, вторая — постарается разобраться, кто подставляет наш клан.
—  Нас слишком мало, — подал голос Телеграф.
—  Мы с вами, — сказал доктор Стас. — Я тебе верю, Пошта. Мне с самого начала вся эта фигня с листоношами-убийцами показалась странной. Что скажете, Воловик, Зиняк?
Матрос и мичман кивнули.
—  Поможем, чем сможем...
—  Тогда сделаем так. Телеграф, бери Бандерольку и доктора, Возьмете «Мародер» и поедете в Керчь. А мы, профессор, Костя, Воловик и Зиняк, пойдем через горы в Старый Крым. Там расположен штаб Союза Вольных Городов Крыма — начнем с них как самых вменяемых. Заручимся их доверием — постепенно разберемся с остальными обиженными. С татарами, казаками и прочими.
—  Хороший план, — сказала Бандеролька. — Только есть одно «но». У нас почти нет бензина для «Мародера».
—  Не беда, — махнул рукой Пошта. — Попросим Уткина. Поможет, выменяет на какое-нибудь свое изобретение. Зря мы, что ли, жизнями рисковали ради этих книжонок?
И объединенная команда двинулась обратно в Феодосию.
Обратный путь занял у них чуть больше получаса, но вернулись они совсем не в тот город, из которого уходили. Да, Феодосия — вернее, руины Феодосии — была сонным, унылым, выпаленным солнцем городком, где обитали медленно вырождающиеся аборигены, склонные впадать в алкогольное или наркотическое оцепенение уже ближе к обеду (это называлось у них сиестой), а к закату — и вовсе достигать состояния коматоза. Но сегодня, после ожесточенной схватки с пушистиками в Генуэзской крепости, будто какой-то вирус поразил жителей Феодосии.
Все они — а оказалось их совсем не так мало, как думал Пошта — вывалили на улицы Феодосии и молча слонялись, поглядывая на листонош и матросов с плохо скрываемой ненавистью. Просто молча проходили мимо, недобро глядя и сплевывая сквозь зубы. Немое напряжение было разлито в воздухе.
—  Чего это с ними? — удивилась Бандеролька. — Как будто эпидемия запора! Рожи-то, рожи какие напряженные!
—  Не знаю, — негромко ответил Кайсанбек Аланович. — Но мне это не нравится. Очень напоминает начало массовой истерии.
Листоноши и матросы шли медленно, украдкой перетягивая оружие со спины на грудь, в позицию патрульной готовности. Так люди идут мимо стаи собак на незнакомой территории — те еще не рычат и не лают, но в любой момент могут броситься.
—  Слушай, — спросил вдруг Пошта матроса Воловика. — А фиг ли вы в крепости делали? Случайно, что ли, забрели?
Воловик хмыкнул.
—  Как же, случайно! — ответил он угрюмо. — Вас искали. Мы же когда из Севастополя сбежали — еле ноги унесли, сначала от мутантов-гладиаторов, потом от бандитов. Ну и пошли листонош искать.
«Ну да, — подумал Пошта, — все наши тогда в Джанкой стягивались, по особому распоряжению Филателиста. Старый лис что-то знал наперед. Или предчувствовал».
—  Бродили-бродили, — продолжал Воловик, — и выбродили в Феодосию. И тут нате: цельных отряд вашего брата только что ушли в Генуэзскую крепость за какими-то своими листоношьими делами. Ну мы и погнали. Расспросить вас хотели — что за фигня, зачем вам это надо? А уже на подходе, когда пальбу и взрывы услышали, решили, что конструктивного разговора не получится. А уж когда я тебя, сволочь такую, опознал, не удержался...
—  Ясно-понятно, — пробормотал Пошта и за шкирку подтянул к себе поближе Костю.
Пацан все порывался выяснить, почему окружающие смотрят волком, причем собирался сделать это в типично пацанской манере с традиционным вопросом: «Че зенки вылупил, козлина?»
Это могло плохо кончиться. Толпа вокруг собиралась — как рыбки-прилипалы вокруг акулы. Отряд почувствовал себя в окружении — как-то незаметно все отходы, все улочки-переулочки вдруг оказались забиты феодосийцами.
В толпе началось недоброе гудение. Много-много тихих, почти неразличимых фраз начали сливаться в монотонный неодобрительный гул.
—  Надо смываться, — совсем не изысканно сформулировал профессор Кайсанбек Аланович. — Иначе нам труба. Сейчас они могут кинуться в любой момент. Это называется «эффект заражения», когда много людей собираются в одном месте, поступок одного может спровоцировать аналогичную реакцию всех остальных. «Все побежали — и я побежал».
—  Да чего это они? — громко возмутилась Бандеролька, не вняв предостережению профессора. — Чего вам надо?! — крикнула она в толпу.
—  А то ты не знаешь! — ответили ей и толпа тут же загомонила: — Листоноши! Приперлись! Сволочи! Из-за вас все!
Листоноши и матросы на чистом инстинкте самосохранения образовали защитный строй, или, проще говоря, встали в круг и ощетинились стволами.
—  Что вы несете! — возмущалась Бандеролька, хотя профессор дергал ее за рукав и умолял заткнуться. — Что из-за нас?
—  Война! — прозвучало страшное слово.
—  Война из-за вас!
—  Весь Крым поднялся!
—  Хватит вас терпеть!
—  Мутанты проклятые!
—  Выродки!
Особенно пикантно последнее звучало из уст опустившихся наркоманов и алкоголиков.
—  Молчать!!! — рявкнул Пошта, и толпа испуганно затихла. — Р-разойтись! По домам! Быс-стро!
—  Хрен тебе, листоноша! — выкрикнул кто-то и из толпы полетел первый камень.
Пошта с трудом удержался, чтобы не ответить очередью из «Тавора». Дурное дело нехитрое — покрошить толпу безоружных людей, залить улицы Феодосии кровью. Но сейчас такой поступок будет только на руку тем, кто хочет подставить клан. «Кровавая резня в Феодосии!» «Листоноши-убийцы!» «Расстрел мирного населения!»
Пошта увернулся от камня, потом от второго. Третий отбил прикладом. Остальные члены клана и матросы поступали аналогично. Профессор удерживал Костю с его смертоносным бумерангом.
«Эх, сюда бы пушку Гаусса-Уткина, — злобно подумал Пошта. — Зарядить мелкой дробью — и по ногам. В миг бы размело эту шушеру!».
— Назад! — орал он. — Назад, а то буду стрелять!
И тут из толпы вылетело что-то горящее. Бутылка с торчащим из горлышка куском пылающей тряпки. Прежде чем мозг понял, что это, руки среагировали сами. Пошта выстрелил, «коктейль Молотова» взорвался в воздухе, горящая смесь масла и бензина огненным дождем пролилась на головы толпы. Люди завопили и бросились в рассыпную.
Улица опустела в мгновение ока.
—  Сейчас они вернутся, — сказал мичман Воловик. — Вооружатся и придут. Делаем ноги! Быстро!
—  К Уткину! — велел Пошта. — Берем «Мародер», меняем книжки на пушку и валим!
К дому изобретателя пришлось бежать, что в полном снаряжении делать не так-то просто. Пока феодосийцы готовились к продолжению линчевания неугодных гостей, запасаясь оружием и боеприпасами, листоноши и матросы ворвались к Уткину — взмыленные, уставшие, запыленные.
Уткин аж рот разинул от удивления.
— Ну надо же! — только и сказал он. — Добрались! Живые!
«Ах ты гад, — подумал Пошта. — Удивляется еще».
—  Что происходит в городе? — спросил Телеграф. — Нас чуть не растерзали!
—  А вы не в курсе? — пожал плечами Уткин. — Ах, ну да, вы же были в крепости, когда прибыл гонец. Война, друзья мои, большая война в Крыму началась. Объединенные силы хана Арслана Гирея Второго, гетмана Дорошенко и Союза Вольных Городов Крыма выдвинулись к Джанкою.
Пошта похолодел. Опоздали. Надо во что бы то ни стало очистить доброе имя клана листонош — иначе не будет больше такого клана. Против всего Крыма им не выстоять.
—  Позвольте спросить, — продолжал Уткин, — а добыли ли вы ту литературу, о которой я имел скромность упомянуть?
—  Добыли, — сказал Пошта и швырнул к ногам изобретателя мешок с книгами. — Радуйтесь.
Уткин упал на колени и принялся рыться в мешке, издавая восхищенные вопли. Прямо как Кайсанбек Аланович в Генуэзской крепости. Интеллигенция. Не от мира сего. Война на острове, а им все книжечки подавай.
—  Мы забираем вашу пушку, — продолжил Пошта. — Как договаривались.
—  Да-да, конечно, берите! — бормотал Уткин, листая ветхие страницы. — Договор дороже денег.
Пошта сдернул с пушки Гаусса-Уткина покрывало и критически ее осмотрел. Ага, кронштейн стандартный, как от станкового пулемета. Можно будет смонтировать на крыше «Мародера», Бандерольке может пригодиться. Боеприпасы хоть в ящик ссыпай, металлолома тут достаточно. А что у нас с электропитанием? Батарейки где? Или аккумуляторы?
—  Где источник питания? — спросил Пошта.
—  В соседней комнате, — махнул рукой Уткин.
Предчувствуя недоброе, Пошта пошел по силовому кабелю к ближайшей двери, распахнул ее и обомлел.
Его взору предстал чудовищный механизм — с дровяной топкой, паровым котлом и динамо-генератором. Все это пыхтело, коптило, свистело, щелкало клапанами высокого давления и жужжало. Копать-колотить! Пушка Гаусса-Уткина на дровах!
И как мы это упрем?!
— Уткин, — негромко сказал Пошта. — Сдается мне, вы нас кинули. Как мошенник на базаре.
— Почему же кинул? — возмутился изобретатель. — Договор есть договор. Вы мне книги — я вам пушку. Забирайте вместе с генератором. Видите ли, — начал оправдываться он, — у меня не получилось создать достаточно мощную батарею, ничего сложнее лейденской банки в кустарных условиях не сделаешь, ну где я возьму азотную кислоту? Суперконденсаторы я добыл в Симферополе, был там один военный заводик, а вот электричество приходится извлекать старым дедовским способом...
Пошта присел на корточки и почесал в затылке. Ситуация складывалась — хуже некуда. Весь Крым возненавидел листонош — раз. Чудо-оружие Уткина нетранспортабельно — два. Феодосийцы собираются нас разорвать на части — три. Что он забыл?
— У меня плохие новости, — доложила Бандеролька, входя в комнату.
—  Я не удивлен, — ответил Пошта. — Что там еще?
— Солярки почти нет в «Мародере». Кто-то слил. И уголь стырил. Ехать не на чем.
— Копать-колотить...
Пошта открыл атлас и посмотрел на карту. Да-с, вляпались. Ладно, им с профессором, Костей и матросами всяко придется идти пешком — через горы даже «Мародер» не проберется, так, собственно и планировалось. А вот Бандерольке, Телеграфу и доктору до Керчи будет далековато. Могут не успеть, и бункеры попадут не в те руки. И — все, пиши пропало.
Гонка со временем, гонка со смертью. И листоноши ее проигрывали.
— Уткин, — спросил он. — Где в Феодосии можно достать соляру? Или уголь?
— Нигде, — ответил изобретатель. — Тем более в сложившейся острой политической ситуации я бы вообще не рекомендовал выходить на улицу.
Пошта выглянул в окно. По улицам рыскали группы озлобленных аборигенов, вооруженные кто чем — палками, граблями, двуствольными ружьями.
—  Как глупо, — сказал Кайсанбек Аланович. — Отправиться в экспедицию с благородной миссией, пытаться остановить новую Катастрофу и возродить человечество — и погибнуть из-за отсутствия солярки и мозгов у толпы озверелых аборигенов. Ирония судьбы.
Пошта ощутил острое желание долбануть по толпе из пушки Гаусса-Уткина. Приманить побольше туземцев и превратить в мелкий фарш. Примитивное кровожадное желание убивать. С трудом листоноша отогнал эту мысль.
—  Ну почему же так пессимистично, коллега? — спросил Уткин. — Не все потеряно. Если ваш автомобиль способен ездить на угле, значит, поедет и на дровах, а уж дров у нас достаточно. Надо только слегка модифицировать котел, уж поверьте мне, я на эти паровых технологиях собаку съел. Возьмем запчасти от генератора — и поедет ваш броневик как миленький!
Пошта почувствовал робкую надежду.
—  Сколько на это надо времени? — спросил он.
—  Час-полтора, — ответил Уткин.
Как раз стемнеет. Хорошо. Очень хорошо. Главное — продержаться.
—  Приступайте, — велел Пошта. — Ночью будем вырываться из города.

Глава 7
КОШКИН ДОМ

Бандеролька считала себя опытным листоношей. Операций и экспедиций — десятка два, везучесть повышенная, наглость прокачанная. Она умела стрелять, но предпочитала разруливать конфликты на словах, и уж точно не нуждалась в защите.
Однако разделение отряда далось Бандерольке тяжело.
Неспокойно было за Пошту. И за себя, что уж там говорить, тоже было неспокойно: отряд маленький, хотя Телеграф в бою десятерых стоит, а в экспедиции — и всей сотни; места незнакомые. Раньше Бандерольке не приходилось посещать Керчь. Говорят, город и до катастрофы был мелким и богом забытым, а теперь — и подавно.
Севастополец Стас весело насвистывал, пакуя вещи. И бросал на Бандерольку жадные взгляды.
Вообще она была бы не против — при других обстоятельствах. Моряк — мужчина видный, а к врачам Бандеролька питала слабость.
Но речь шла о выживании не конкретных людей даже — всей Цивилизации, всего человечества. А значит, амуры и интрижки стоило отложить до мирного времени.
Развалины Феодосии, кажется, затаились в ожидании отъезда листонош. Автомобиль, доставшийся в наследство от Пошты, уже фырчал, изрыгая облака дыма, а Бандеролька все медлила, не отдавала приказ выходить. Телеграф кашлянул в кулак, в очередной раз проверил, удобно ли приторочен груз, и произнес:
—  А не пора ли нам пора?
—  Вообще да, — откликнулась Бандеролька, — но что-то мне не нравится, а что — не пойму.
—  Мало нас, — кивнул Телеграф, — но ты не переживай, оно и хорошо. Большой отряд издалека видно. А парочку молодоженов с пожилым дядюшкой, кочующих в Керчь, никто и не заметит. Только не забывайте в людных местах защиту надевать. Сами видели, как к листоношам относятся. Последние времена настали: мы бьемся, значит, чтобы цивилизацию защитить, а разное топливо для биореактора нам палки в колеса ставит.
—  Хорошо, не кидает палки, — хохотнул Стас. — А то топливо такое. Оно может.
—  Отставить пошлости, — покраснела Бандеролька. — Тихо оба два. Не чувствуете?
Что-то было не так.
Она не могла бы сформулировать, что именно «не так». Слишком тихо? Но извилистая древняя улица с дворами столь старыми, что они казались продавленными (культурный слой нарастал, и местным приходилось откапываться, чтобы окна и двери под землю не ушли), с раскидистыми абрикосами и шелковицей всегда, видимо, была тихой. Где-то заблеяла овца — лениво так, сонно. Было жарко. От близкого моря к городу поднималось томное марево. Воздух над сопками чуть дрожал, небо светилось выгоревшей синевой.
Жителей не видно?
Те, кто приспособился, мутировал, ясно, укрываются от взглядов листонош. 
Остальные же сидят по убежищам, в противогазе и костюме защиты ходить по солнцепеку — мучение. А зверей здесь вообще мало.
Пошта выдвинулся в сторону генуэзской крепости, Бандерольке же надо было идти в противоположном направлении.
Но она медлила.
Сонный покой города казался ненатуральным. Бандеролька планировала ехать вдоль железнодорожных путей, идущих по кромке моря, чтобы потом свернуть на шоссе и быстро добраться до Керчи. И вот сейчас ей активно не хотелось к железной дороге.
Она надеялась, что опытный Телеграф сформулирует неявное ощущение опасности, но листоноша молча крутил носом, будто принюхивался, и молчал. «Мародер» пыхтел, крякал и чихал, как животное — двигатель гениального, но сумасшедшего ученого Уткина переваривал дрова. Бандеролька принюхалась к выхлопу и поняла наконец: поблизости жгли костер.
Приморские города пахнут водорослями, йодом, выгоревшим на солнце разнотравьем. Жильем, костром они пахнуть не могут — мутанты огня не знают, а люди не живут на открытой местности, если не мутировали, как моряки из Севастополя.
Если бесшумных засад не бывает по определению, то не вонючих засад не бывает по правде.
Бандеролька не выдержала — обернулась в сторону крепости, куда отправился Пошта. Он близко, если выстрелить в воздух — прибежит. Только не дело это — начинать операцию, полагаясь на подмогу. Своими силами надо.
—  Засада, — тихо, едва шевеля губами, произнесла она.
Объяснять не понадобилось. Телеграф сунул руку в притороченный к «Мародеру» куль и выдернул ее обратно уже с пистолетом. Стас никуда руку совать не стал — два «Блока» были у него в кобурах — поясной и набедренной. У Бандерольки винтовка висела на груди, и девушка лишь подняла ее, переведя рычажок с одиночных выстрелов на очереди по три.
—  Во дворах, — прошептал Телеграф.
А может, и не засада. Но проверить не мешало. Бандеролька внутренне собралась, готовясь взять на себя командование операцией. Командиру и идти первым. Она сделала шаг по направлению к ближайшему дому — дряхлой развалюхе, еще до Катастрофы пришедшей в нежилое состояние. Кажется, именно за ней и расположились неизвестные.
На огромном кряжистом абрикосе, усеянным зелеными ягодами, висела, неприятно поскрипывая, полустершаяся от дождей и зимней непогоды табличка.
—  Опять скрепит потертое седло... — довольно сносно пропел Стас и хохотнул.
Бандеролька шикнула на него. Стиль боя севастопольцев — нападать нагло, весело и не думая о тактике и стратегии — ей не очень нравился. Листоноши действуют по-другому.
Она указала спутникам на дом, дав понять: обходим с двух сторон.
Идти первой совершенно не хотелось. Бандеролька сердито дунула вверх, убирая с глаз челку, и на полусогнутых как можно тише двинулась вперед. Телеграф сопел сзади.
За домом, в заросшем дворике, расположилась компания. Увидеть всю сразу Бандерольке не удалось: она выглядывала, «вскрывая» угол, и тут же пряталась под защиту стен, нарезая пространство секторами.
Горел костер, на нем булькал походный котелок, и рядом сидели четверо: одна женщина и трое мужчин. Все одеты в черное. На шее у женщины, обритой наголо, болталась «балаклава». Рыжий, с небольшим хвостиком, бородатый мужик, узколицый, в очках, помешал в котелке длинной ложкой.
—  Не пора снимать, Иванович? — спросила женщина.
Бандеролька машинально отметила, что фырчанье «Мародера» сюда не доносится: это бывает в складках местности, звук будто блуждает и уходит в сторону. В саду было полутемно из-за переплетенных веток деревьев и увившего их винограда.
— Осмелюсь предположить, что не пора, — подчеркнуто вежливо ответил Иванович.
Второй мужчина, полный, короткостриженный шатен, интеллигентно улыбнулся.
— Этот спор лишен смысла, проверить можно только эмпирическим путем.
— Однако, уважаемый Артем, ваш ответ, как обычно, лишен смысла.
Бандеролька спряталась за угол и оттуда прислушивалась к вежливому диалогу.
— Почему это лишен? Нет, Иванович, тут я с вами не согласен!
— Тихо вы, — лениво бросила барышня, — подумаешь, каша. Орете, как потерпевшие, а поблизости листоноши шастают.
У костра замолчали. Бандеролька обернулась и обменялась взглядами и жестами с Телеграфом. Бывалый листоноша давал понять: нападаем и берем тепленькими, желательно взять «языка». Бандеролька, в принципе, не возражала, хотя предпочла бы еще немного посидеть в засаде.
— А что мне листоноши?! — горячился Артем. — Подумаешь, листоноши! Богдан рассказывал, как их делал — ну чисто котят раскидать.
— Не накликай! — в унисон оборвали его спутники.
Все интереснее и интереснее.
Телеграф тронул Бандерольку за плечо: пора. Она прижалась к стене, пропуская Телеграфа вперед: конечно, командир в отряде — Бандеролька, но боевой опыт в данной ситуации важнее.
Листоноша скользнул за угол. У костра стало очень-очень тихо, а потом с другой стороны раздался вопль:
— Полундра! Всем лежать, руки за голову, и бояться! Ты, морду опустил! Кастрирую, разделаю, как папа Карло Буратино!
Это в бой вступил Стас. Стрельбы не последовало. Бандеролька осторожно выглянула: Телеграф и Стас нависали над людьми в черном, уложенными мордами в пол. Варево в котелке убежало, и, шипя и воняя подгоревшим жиром, проливалось на угли. Телеграф подошел к пленникам, пинками заставил их расставить ноги, вытащил из кармана пластиковые стяжки:
—  Руки за спины. Быстро! Кому говорю!
Черные не сопротивлялись. Женщина подняла голову и пронзила Бандерольку ненавидящим взглядом.
—  Не смотреть! — заорал доктор. — Глазные яблоки удалю!
Женщина послушно уткнулась лицом вниз. Телеграф скрепил руки пленных за спинами.
—  Теперь можно и поговорить, — сказал он. — Кто будет хорошо себя вести и отвечать на вопросы, останется жив. Начнем с простого: вы кто?
Молчание было ему ответом. Телеграф кивнул доктору, Стас подскочил к рыжему Ивановичу и дернул его за волосы вверх, приставив к горлу нож.
—  Отвечай. Быстро.
—  Проклятый листоноша, — пробормотал рыжий. — Все равно вам хана.
—  Это — второй вопрос! — обрадовался Телеграф. — Почему нам хана?
—  Вы не на своей территории, — ответила бритая женщина. — Вы здесь чужие. Шастаете, вынюхиваете по всему Крыму. Ваше время прошло.
Бандеролька напряглась. Ей почудилось движение в заброшенном доме. Заглянуть внутрь не было ни малейшей возможности: окна покрыты толстым слоем паутины, дверь покосилась и ее явно не открывали десятки лет. И все же за грязно-белыми стенами, под проваленной крышей кто-то перемещался. Подмога?
—  А чье время пришло? — поинтересовался Телеграф.
—  Людей. Не мутантов.
—  Ой, как интересно! — оживился Стас. — Люди у нас, значит, могут пикники устраивать на зараженной территории? Без средств защиты? И не мрут от лучевухи?
— Мы — люди, — продолжала женщина. Она снова подняла голову, и глаза ее зажглись фанатичным блеском. — А листоноши — погань, мутанты. Вам пора на свалку истории.
— Продолжай, дорогуша, — мурлыкнул доктор, — слушал бы и слушал. Какой у тебя диагноз? Не паранойка ли, случаем?
— Никто не подаст вам руки! Все люди Крыма будут вас ненавидеть! Вас уже ненавидят!
В доме кто-то был. Бандеролька даже утратила интерес к допросу: расколются эти черные, никуда не денутся. Гораздо важнее — не оставить врага за спиной.
Она сместилась так, чтобы оказаться рядом с окном. Попыталась вглядеться в темноту помещения. Паутина. Но кажется, что там, за мутным стеклом, кто-то перемещается, кто-то ловкий и небольшой. Крысы? После Катастрофы крыс полно, была же теория, что эти грызуны придут на смену человеческой цивилизации.
— А я ничего больше не скажу! Убивайте — не скажу! Я буду молчать и наслаждаться!
— Ага, — согласился Телеграф. — Я тебе пятки из котелка поливать стану, а ты молчи, кто же мешает.
— Звери! Нелюди!
Спутники бритоголовой помалкивали. Только кареглазый пузанчик Артем натужно сопел.
Нет, определенно, в доме кто-то был. Бандеролька не могла оторвать от окна взгляда. Комната кишела мелкими созданиями, стремительными настолько, что не удавалось рассмотреть подробности. У Бандерольки волосы дыбом встали.
— Кто в доме? — спросила она у бритой.
—  А ты не знаешь? Вы, листоноши, делаете вид, что все знаете, а не в курсе даже элементарных вещей! — бритая рассмеялась.
«Скорее всего они давно с ума посходили», — печально констатировала Бандеролька.
—  Запущенный случай, — похоже, Стас пришел к аналогичным выводам. — Медицина бессильна. Оперативное вмешательство оправдано в единственном случае: если удалим пораженную часть тела, сирень голову.
Бандеролька снова отвлеклась на дом. Еле слышный звук: как будто кто-то карабкается по стенам. Кто-то некрупный, с кошку размером. Непроизвольно, она запрокинула голову: некогда в доме было печное отопление, и осталась труба. Не полезут же они, кто бы там ни скрывался, через трубу?
—  Убивай! Давай же, мутант!
—  Заткнись, Настасья, — приказал рыжий, Иванович. — Что ты с ними разговариваешь, с палачами? Разве не в курсе, что листоноши устроили в гареме хана? И про историю с казачьим разъездом не знаешь? Они же — больные. Они нас всех положат.
Бандеролька не знала, что случилось с гаремом хана и казаками, и открыла рот, чтобы спросить...
...они все-таки лезли по трубе. Звук ни с чем нельзя было перепутать: когти скребли по кирпичу.
—  Там в доме, — начала было Бандеролька, но не успела договорить.
Она все это время смотрела на крышу. И вот из трубы показалось первое существо.
Приплюснутая, как у летучей мыши, и почти лишенная шерсти лишайная морда принадлежала дальнему родственнику кошки. Только вот морда была раза в два больше, чем у дворовой Мурки. Глаза, затянутые розоватыми бельмами, обломанные пеньки усов.
Тварь шевельнула рваными короткими ушами и ощерилась. Бандерольку мороз пробрал по коже.
После Катастрофы почти все домашние животные погибли, но некоторые мутировали, приспособились — вроде как листоноши или севастопольские моряки. На характере мутации у животных отражались по-разному. Так, кони казаков и листонош были практически разумными и крайне полезными в хозяйстве. Многочисленные крымские козы — по-прежнему глупыми и вредным, страшнючими на вид, но безобидными. Молоко их, правда, пить не стоило, если с детства не привык к радиации.
А вот местные кошки желания погладить и потискать не вызывали.
Под взглядами обалдевшей команды мутант вылез из трубы, выгнул спину с перепончатым, как плавник, гребнем, ударил себя по бокам облезлым хвостом с игольчатой кисточкой, и спрыгнул на ветхую кровлю. Весу в твари на вид было килограммов десять-пятнадцать, но ступала она бесшумно, только шипела и плевалась, то ли отпугивая, то ли устрашая.
Бандеролька неуверенно подняла винтовку. Стрелять? Подождать? Из пушки по воробьям...
Следом за первым мутантом появились другие, похожие на него, как две капли воды — лишь окрас различался — и такие же злобные. Второй, третий, пятый... Стрелять или не стрелять?
—  Чего вы ждете?! — крикнула бритая Настасья. — Стреляйте, они же нас сожрут сейчас.
В то, что кот, пусть и с половину рыси размером, может сожрать человека, не верилось. Бандеролька стояла, обмерев, под невидящими взглядами бельм. Ее будто приморозило к месту, руки налились сонной тяжестью, в ушах зашумело. Нельзя стрелять по котам, человек создан, чтобы пресмыкаться и служить, чтобы подносить хвостатым божествам рыбу и свежее мясо, а за неимением оных — жертвовать собой.
В конце концов, двуногое недоразумение — лишь ошибка эволюции, но Катастрофа все исправила, расставила по местам, явив миру истинных правителей — котов.
И вот людишки посмели вторгнуться на территорию настоящих хозяев города. Да еще и шумят. И вооружены.
Впрочем, не важно, вооружен корм или нет.
Бандеролька послушно отпустила оружие, винтовка повисла на ремне. Энтузиазма от встречи с повелителями она не ощущала, но ослушаться была не в состоянии. Выучка и опыт подсказывали: команда столкнулась с мутантами-телепатами. Освободиться очень сложно, неподготовленный человек сдастся моментально и пойдет кормить мутантов собой.
Ее все-таки готовили — в клане листонош особое внимание уделялось накоплению, преумножению и передаче знаний.
Она не могла даже оглянуться и понять, что с командой. Но Настасья заткнулась и молчала, остальные не издавали ни звука, а значит, даже Телеграфа коты подмяли под себя. Телеграф — дядька опытный, авось, освободится.
Мысли начали путаться, и Бандеролька сосредоточилась на собственном дыхании. Вдох — на четыре счета, задержка на четыре и на четыре же — выдох. Простейшая дыхательная гимнастика. Концентрация адреналина в крови снижается, сердцебиение замедляется, а главное, контроль и сосредоточенность позволяют избавиться от присутствия своих или чужих — на выбор — мыслей. Этакая элементарная медитация.
Хвостатый повелитель приказал отойти в сторону и сесть в тени. Стая желала отобедать.
Бандеролька немного пришла в себя, но решила приказам пока не сопротивляться. Целых тридцать секунд, пересекая двор и усаживаясь рядом с Телеграфом и Стасом, она думала, что хвостатые претендуют на варево из котелка.
Все оказалось куда проще и куда страшнее.
Второй приказ — отложить оружие в сторону — выполнять совершенно не хотелось. Бандеролька заметила, что Телеграф послушался с небольшой заминкой и обрадовалась: бывалый листоноша тоже оставался в относительно здравом уме. Перестрелять мутантов он пока не мог, но контроль над своим разумом сумел оставить.
Мутанты ссыпались с крыши во двор. Их было несколько десятков. Мельтешение гребнистых спин, облезлых боков, слепых морд. Шипение и хриплое мяуканье.
Вожак приказал всем заткнуться.
И медленно приблизился к пленникам. Людей в черном, видимо, к общению с телепатами не подготовили — они валялись лицами вниз и беспокойства не проявляли.
Вожак заорал и, растопырив лапы, выставив когти, кинулся на Настасью. Женщина дернулась, из сонной артерии на листья брызнула кровь. Жертва умирала молча, а вожак, урча, трапезничал. Потом позволил остальным присоединиться. Бандеролька не выдержала — отвернулась.
Мутантов стало гораздо больше, такое ощущение, что они стекались на пир из всех окрестных домов. Интересно, все коты обладают даром внушения или только вожак? Его интеллекта хватило на то, чтобы сначала сожрать безоружных и обездвиженных, а остальных оставить на потом. Но понять, что Телеграф и Бандеролька сопротивляются приказам, кот не сумел.
К счастью.
Бандеролька покосилась в сторону пленников — кажется, они все уже были мертвы. Тел не видно под сплошным ковром котов. Вот ведь мерзость какая! Листонош воспитывали в терпимости к внешнему облику. Самый уродливый, не похожий на человека, мутант может оказаться разумным и гуманным существом.
Котов Бандеролька готова была поубивать.
Но как?
Шанса поделиться соображениями с Телеграфом и выслушать его план не было. Коты сейчас отобедают, но ближе к ночи снова проголодаются — и закусят листоношами. А значит, будут стеречь и внимание не ослабят.
Оставался мизерный шанс, что телепатией все-таки владел только вожак. По крайней мере, все приказы исходили только от него. Значит — убить вожака. А что потом? А потом — по обстоятельствам.
То ли Бандеролька заразилась телепатией от кота, то ли у гениев мысли сходятся, но додумать она не успела — Телеграф дернул из внутрипоясной кобуры пистолет и выстрелил прямо в вожака — его облезлая, белая, в розовых проплешинах, морда, заляпанная кровью, как раз показалась над мельтешением спин. Кот успел отреагировать, и пуля разорвала ему ухо. Бандеролька ощутила панический приказ: убей этого негодного человека. К счастью, она достаточно пришла в себя, чтобы вместо этого прыгнуть на получившего аналогичное указание и не контролирующего ситуацию Стаса. Хук у Бандерольки был хороший, особенно с левой — по крайней мере, еще никто не жаловался. Стас тоже не стал жаловаться — обмяк и упал на траву.
А Телеграф снова выстрелил. Бандеролька обернулась — стая кинулась врассыпную, коты карабкались по стенам, стремясь в убежище. Вожак издыхал на изувеченном трупе Настасьи. Никто из пленных не шевелился.
Телеграф, глубоко и часто дыша, поднялся и приблизился к мутанту. Бандеролька, оставив Стаса отдыхать, последовала за старшим товарищем.
Все-таки единственным телепатом на стаю был вожак — повезло. Сейчас он умирал, пуля разворотила грудную клетку. Мутант дышал часто, поверхностно, с хрипами, лапы его непроизвольно дергались, но в своем разуме Бандеролька все равно чувствовала присутствие кота.
Он был уже не вполне в этом мире. Кот оказался стар, нереально стар для животного — он помнил времена до Катастрофы, когда был пушистым любимцем семьи, малышом по кличке Маркиз. Сейчас шерсть у него не белая, седая. Он помнил людей, приносивших еду по первому требованию, помнил ласковые руки, мягкую теплую постель. Помнил ужас первых дней Катастрофы, когда хозяева умерли, а другой пищи не было... Он выжил и осознал: двуногие предали, двуногие бросили. Теперь на них можно охотиться.
Он собрал кошек себе в прайд, кошки принесли котят. Их разум так и не пробудился, подчинять коз, редких собак и людей по-прежнему мог только Маркиз.
Вожак умирал, как и жил, в одиночестве.
— Вот ведь тварь, — проронил Телеграф.
— А мне его даже жалко.
Бандеролька, не обращая внимания на то, что пачкает брюки человечьей и кошачьей кровью, опустилась рядом с вожаком на колени и положила руку ему на голову. Почесала за ухом. Кот попытался огрызнуться, но странно затих.
В умирающем сознании родилась сладкая греза: любимая хозяйка вернулась, любимая хозяйка рядом, и теперь все у Маркиза будет хорошо.
— Ты пойдешь в славное место, — то ли вслух сказала, то ли подумала, Бандеролька. — Где вдосталь еды, где тебя любят, где люди всегда будут рядом. Спи, Маркиз. Спи, маленький.
Мутант дернулся и затих.
— Из-за этого «маленького Маркиза», между прочим, гибли люди, — пробурчал Телеграф. — В частности — полезные пленники.
— Мы его все равно убили. Почему бы не отдать ему долг? Люди ведь в ответе за тех, кого приручили.
— Кстати, — Телеграф покосился на дом. — О прирученных. Не можем же мы оставить в славной Феодосии гнездо кошек-каннибалов. Они теперь без руководства. Эта тварь дохлая хоть умная была. Он же тут засады устраивал, особо не светился. А без вожака стая пойдет в разнос.
— И что ты предлагаешь?
— Да сожжем их всех нафиг!
— Кого? — Стас подошел сзади. — И вообще, что тут произошло?
— А ты не помнишь? — удивилась Бандеролька.
Доктор внимательно посмотрел на обглоданные трупы.
— И не хочу знать, — твердо ответил он. — Такое чувство, что тут чайки порезвились. Чайки — редкостные твари. Зазеваешься — глаза выклюют или пальцы отхватят. Почему-то им пальцы нравятся...
— Это — кошки, — просветил Телеграф.
—  Никогда кошек не любил. И что, они в доме укрылись?
—  Ну да, — согласился Телеграф. — И я предлагаю устроить им групповой погребальный костер. Только трубу завалить, чтобы не выскочили.
Бандеролька все еще переживала смерть пленных и — гораздо больше — смерть вожака. Может быть, с ним удалось бы наладить контакт? Перевоспитать, объяснить, что люди — не корень всех бед? Одним разумом в мире, и так небогатом на интеллект, стало меньше. Печально. Поэтому она отмалчивалась и в обсуждении грядущего аутодафе участия не принимала.
—  Я на крышу не полезу, — сразу открестился доктор. — Во-первых, у меня сотрясение мозга. Голова болит. Спасибо нашей боевой подруге. А во-вторых, подо мной это сооружение просто развалится, — тут натура взяла свое и Стас заржал: — Конечно, котов я при падении изрядно передавлю...
—  Не надо никуда лезть. Я выстрелю и трубу завалю. Давай-ка, доктор, обложим домишко хворостом. Строили явно из дерьма и палок, полыхать будет знатно. А Бандеролька, как натура тонкая, вернется к машине и останется ее сторожить.
Бандеролька хотела было напомнить, что она — глава отряда и начальник операции, но не стала. Жечь животных ей не хотелось, пусть и была эта мера не просто оправданной — необходимой. Поэтому она обогнула дом, залезла в машину и приготовилась ждать. Выстрел, еще выстрел, небольшой обвал — это снесли трубу. Хруст — видимо, тащат хворост, сухую виноградную лозу, например, она прекрасно горит, жарко и ярко. А главное — быстро. Как бы на другие дома не перекинулось... Но ветра почти не было, и насчет этого можно было не беспокоиться.
Бандеролька вцепилась в руль, опустила лицо и закрыла глаза.
Чтобы отвлечься, стала думать о миссии, возложенной на нее.
Бункер, где укрыты секреты сгинувшей цивилизации. Путь предстоит неблизкий и опасный — одно путешествие в Керчь чего стоит, не говоря уж об остальном. От Феодосии — ехать и ехать. Потом нужно отыскать паром, договориться с капитаном, как-то уломать его пересечь пролив и попасть на материк.
Дохнуло жаром — дом занялся. К счастью, коты не орали. Слышались одиночные выстрелы — наверное, кто-то из мутантов попытался выбраться.
Будь с нею Пошта — Бандеролька бы не нервничала. Поште всегда везло, их отряд потерял только Штемпеля, а могли ведь все полечь в той переделке. Но с нею были Телеграф и Стас.
Ответственность давила на плечи. Не так-то легко это — когда на тебя возложена забота о судьбе целой цивилизации.
Бандеролька долго сидела так, уткнувшись в руль, а потом услышала, заскрипели под шагами камешки, и бодрый Телеграф окликнул:
—  Пусти-ка за руль, красавица. Дорога зовет.
Путешествие началось.

Глава 8
В ОСАДЕ

Осада Джанкоя началась стихийно и быстро превратилась в натуральный бедлам. Это только так называется — объединенные силы, а на самом деле, на войне, как в большой цыганской семье: кто первый встал, тот лучше всех и оделся. Первыми к цитадели листонош подоспели казаки, точнее, передовой отряд разведчиков-пластунов. Первая вылазка их закончилась неудачно, все лазутчики погибли, но казаки к таким вещам относились философски, на то она и война, чтобы на место каждого павшего в бою становилось два его товарища.
Третий эскадрон пластунов насчитывал почти восемьдесят шашек, и действуй казаки в одиночку, Джанкой бы долго не простоял. Да, стены, да, листоноши, да сторожевые башни и тяжелые пулеметы. Но диверсионная война — а на ней специализировались пластуны — и рассчитана на то, чтобы подрывать обороноспособность противника изнутри. Поэтому пластуны готовы были изматывать оборону листонош постоянными, методичными вылазками. Там — снять часового, там — поставить растяжку, там — взорвать склад боеприпасов или заминировать гараж... В такой войне главное — не торопиться, изнурять, выводить противника из равновесия и наносить следующий удар до того, как он это самое равновесие, в первую очередь — душевное, успеет восстановить.
Словом, у пластунов был подробный план неторопливой войны на измор — но им все карты спутали татары.
Эти любили махать саблей на скаку. Кавалерийский наскок, храбрость и пренебрежение долгосрочными стратегиями. Нам, татарам, все равно, что водка, что пулемет, лишь бы с ног валило! Массой задавим, шапками закидаем. Нас много, нас — орда!
На орду, конечно, силы хана Арслана Гирея Второго, крайне обиженного на листонош за гибель любимых жен Диляры и Таглимы, не тянули, но человек триста он в Джанкой послал. Чуть ли не половина полегли при первом же необдуманном штурме. Остальные разбили лагерь и стали ждать подкрепления, когда осознали, что Джанкой так, с кондачка, не возьмешь.
Тут же вспыхнули первые распри между казаками и татарами. Вражда, берущая свое начало в незапамятные времена, не угасает со временем, а лишь тлеет, подобно горящему торфу — практически бесконечно, периодически взрываясь ненавистью и жаждой крови. Кто-то кого-то толкнул. Кто-то кого-то назвал чернозадым. Кому-то помешали завывания муэдзина с призывом к вечерней молитве. Кому-то — запах жареной свинины.
Начиналось все с банального мордобоя — пара синяков, пара сломанных ребер. Потом в ход пошли ножи. Пролилась кровь, казаки и татары схватили за огнестрельное оружие. Еще чуть-чуть, и листоношам оставалось бы только убрать трупы незадачливых осаждающих. Но казачий есаул встретился с минг-баши, то есть тысячником, татарского войска, выкурили трубку (в случае минг-баши — кальян) мира и порешили распри прекратить, самых ретивых и неугомонных — примерно наказать и сосредоточиться на осаде Джанкоя. Извечным противникам удалось достичь хрупкого перемирия. Вражда стихла.
Осада вошла в будничное русло: татары обстреливали Джанкой из минометов, казаки засылали отряды диверсантов, листоноши по ночам минировали подступы к городу и укрепляли стены. Артезианские скважины обеспечивали цитадель водой, запасы продовольствия были солидными, и война в таком режиме могла длиться пару месяцев.
Такой расклад не устраивал инициаторов осады — Союз Вольных Городов Крыма, во главе которого стояли управители Симферополя.
Вольные Города, копирующие по своей сути древние средневековые независимые бюргерские поселения с Магдебургским правом, регулярной армии не имели, но собрали ополчение — вчерашних фермеров и ремесленников, относящихся к войне как к очередной работе — грязной, нудной, но необходимой.
Ополчение СВГК прибыло под стены Джанкоя на разномастном транспорте — от автопоездов до караванов мулов, и тут же занялось строительством собственного лагеря. Транспорт поставили кольцом, вырыли колодцы и отхожие места, обустроили караулы и приступили к инженерной войне.
Каждый вечер после заката бригада копателей начинала рыть туннели под стены Джанкоя с целью их заминировать. Листоноши, быстро сообразив, что к чему, ответили симметрично. Туннельная война происходила невидимо и неслышно, лишь изредка над степью раздавались приглушенные хлопки подземных взрывов, да порой ополченцы возвращались, притаскивая с собой трупы — когда два туннеля случайно соединялись, и в узкой норе завязывался ожесточенный бой между ополченцами и листоношами.
Ополченцы в лагере держались особняком, ни с татарами, ни с казаками не контактировали, ни о каком взаимодействии родов войск слышать не хотели — и в результате на заложенных ими минах подорвался разъезд пластунов. Есаул и минг-баши позвали полковника ополчения на очередной совет. Постановили: хотя бы раз в день собираться и обмениваться планами — дабы татары не бомбили казаков, те не рубили ополченцев, которые, в свою очередь, обещали не подрывать ни тех, ни других.
Война, казалось бы, вошла в нормальное русло, Джанкой атаковали и днем, и ночью, и грубой силой, и хитростью, и инженерной мыслью — и цитадель листонош неминуемо бы пала, если бы в лагере (точнее, во всех трех лагерях) объединенных сил не появились бы странные личности в сером.
Это были сектанты Серого Света, у которых имелись свои старые счеты с кланом листонош.
У них даже палаток с собой не было — сектанты, точно серая пыль, равномерным слоем оседали на чужой территории и начинали мутить воду. Сами они в атаку не ходили, предпочитая вести просветительскую работу по ночам, у костра, агитируя людей. Вскоре стали происходить странные вещи: десятка два татар не явились на намаз, променяв муллу на гуру Серого Света; трое казаков пошли в самоубийственную атаку на Джанкой, обвязавшись динамитными шашками; ополченцы-саперы начали строить храм Серого Света...
Прежде чем руководство объединенных сил успело решить проблему сектантов, возникла еще одна трудность: к осаде Джанкоя примкнули пираты Рыжехвоста. Вместе с пиратами к стенам цитадели стянулись бандиты чуть ли не со всего Крыма. За ними подтянулись торговцы наркотой и, разумеется, маркитантки.
В лагере началось полное моральное разложение. Грабежи, драки, азартные игры и глупые смерти по пьянке происходили чуть ли не ежедневно. Осада отошла на второй план после разборок «кто кого пырнул» и «кто что украл».
Есаул отреагировал решительно и молниеносно. Отряд пластунов за одну ночь вырезал большую часть сектантов (некоторым удалось сбежать), а татарская сотня вынесла самых безбашенных бандитов, едва не спровоцировав крупномасштабную бойню с пиратами.
Словом, осада Джанкоя при таком развитии событий имела немного шансов на успех.
Поэтому, когда клан листонош предложил переговоры, весь руководящий состав осаждающих — есаул, минг-баши, полковник ополчения и капитан пиратской баржи — с радостью согласились.
Каково же было их удивление, когда парламентером оказался не кто иной, как сам Филателист!
Могучий старец в просторном белом балахоне (заменяющем белый флаг переговорщика) явился в штабной шатер один, без оружия, и абсолютно спокойным.
—  Приветствую, — сказал он. — Салам алейкум!
Первым отреагировал пират.
—  Давайте его скрутим! — взвился он. — Это же Филателист! Самый главный! Без него они не продержатся и дня!
—  Погоди, — сказал ополченец. — Не торопись. Не дурак же он являться сюда один и без козыря в рукаве.
Филателист улыбнулся в усы:
—  Верно мыслите, уважаемый.
Листоноша распахнул свой бурнус и продемонстрировал два десятка брикетов пластиковой взрывчатки, закрепленных на жилете.
—  Стоит мне отпустить эту кнопку, — сказал он, показал зажатый в руке детонатор, — и от вашего лагеря останется только большая воронка. Я свое пожил, смерти не боюсь, а умереть во имя клана — большая честь.
—  Чего вы хотите? — спросил есаул.
—  Прекратить эту дурацкую войну.
—  Это не в наших полномочиях.
—  А в чьих же тогда?
—  Хана Арслана Гирея Второго, гетмана Дорошенко, адмирала Рыжехвоста и совета управителей Симферополя, возглавляющих Союз Вольных Городов Крыма, — прилежно перечислил полковник ополчения.
—  О-хо-хо! — вздохнул Филателист. — Правду говорят — у семи нянек дитя без глаза, а у четырнадцати — без двух. Ну и где я могу видеть всех этих уважаемых личностей?
Осаждающие замялись, а потом минг-баши сказал:
— В Старом Крыму. Там ставка командования.
— Прекрасно. Тогда я прошу права беспрепятственного проезда по вашей территории — для меня и моей охраны. И прекращения огня на время ведения переговоров. Идет?
— Удрать хочешь? — ощерился пират.
— Дурак, — искренне сказал Филателист. — Это у вас, пиратов, удрать — нормально. А я листоноша. Таким родился, таким и умру. Без клана меня нет. Куда я удеру?
— Идет, — кивнул есаул, и вслед за ним выразили свое согласие минг-баши, полковник ополчения и, чуть погодя, пират. — Неделю перемирия мы вам дадим. Заодно порядок наведем. Бандитов к ногтю, сектантов на кол... Поэтому если у нас будут постреливать — не обращайте внимания, это не по Джанкою, это так, уборка территории. Но если кого из ваших поймаем, или из цитадели хоть один выстрел в нашу сторону раздастся — не обессудьте, ответим всем, чем сможем, невзирая не перемирие.
— Вот и славно, — усмехнулся Филателист. — Не бойтесь, у нас в клане дисциплина железная, не то что в вашем цирке. Обороной цитадели будет ведать в мое отсутствие Контейнер, а у него не забалуешь...

Интерлюдия
Сигнальные ракеты

Степной ветер принес с собой не только прохладу, но и тучи красного песка. Песчинки оседали за ворот широкой рубахи Пахома, смешивались с потом и моментально превращались в подобие наждачной бумаги, натирая плечи и спину погонщика. Почесываясь и чертыхаясь на каждом шагу, Пахом побрел к своему рюкзаку, притороченному к раме самодельного велосипеда. Немного покопавшись в рюкзаке, мужчина нашел то, что искал — видавшую виды арафатку. Платок этот достался ему от деда, а тот привез его из далекого Египта, ещё до катастрофы. Что это за место такое, Египет, Пахом не знал. И почему дед называл клетчатый платок столь необычным словом, «арафатка», тоже не ведал. Однако он любил хвастаться последним подарком от деда во время очередного возвращения в Джанкой, пропуская стаканчик в одной из харчевен в компании таких же простых работяг, как и он сам.
Укрыв лицо и шею от надоевшего песка, Пахом поразмышлял несколько мгновений, и решил укомплектоваться по полной программе. Отцепил от одного из поясных карабинов обмотанные изолентой гогглы и нацепил их поверх арафатки.
Теперь порядок, можно и оглядеться в поисках напарника и браминов.
Пахом и Ярик уже третий год пасли многочисленное стадо браминов, двухголовых коров, принадлежавших джанкойской общине. Стадо было общим, на его содержание собирались средства не только с рядовых обитателей Джанкоя, свою лепту вносил и клан листонош. Ведь только ученые мужи из клана умели обрабатывать мясо браминов так, чтобы не только удалить из него все токсины и радиацию, но и оставить его после обработки пригодным для употребления в пищу. Эта говядина высоко ценилось не только внутри стен цитадели или в Джанкое, но и далеко за их пределами.
А Пахом и его напарник вносили плату своим трудом. Они, как и ещё несколько погонщиков, посменно приглядывали за браминами, перегоняя стадо с одного пастбища на другое. Конечно, растительность в окрестностях Джанкой сейчас небогатая, но для прокорма нескольких сотен хвостов её хватало. Почему хвостов? Да ведь хвост у брамина один, а головы — две.
Пахом оглядел раскинувшиеся перед его взглядом степные просторы. Судя по пылевым столбам и витающим в небе птицам (погонщик надеялся, что это просто птицы, а не степные попугаи), стадо отошло немного на юг. Конечно, это небольшое отклонение от традиционного маршрута, но иногда погонщики позволяли животным самим выбирать куда идти. Вдруг там травы больше? А если возникнет необходимость, то погонщики всегда могли пустить в дело свои длинные хлысты и направить стадо в нужную им сторону.
Где-то вдалеке громыхнуло, и Пахому показалось, что в небе он увидел отблеск молнии. Неужели гроза?
Понаблюдав ещё какое-то время за белесым небом и так и не заметив на нем ничего подозрительного, Пахом достал из рюкзака старенькую, но исправно работающую рацию. Вытянув антенну на максимум, он щелкнул тумблером и стал прослушивать частоты. Почти все каналы были забиты помехами и шумами, но иногда сквозь весь этот гул и скрежет прорывались обрывки фраз. В основном это были частицы так называемого «радио эхо» или «радиопризраки». Слова, произнесенные десятки лет назад, все еще блуждающие в эфирном потоке. Но если найти свободную частоту, то можно обмениваться сообщениями с напарником, используя азбуку Морзе.
Неожиданно «белый шум» в динамике рации сменился барабанной дробью и хрипловатым мужским голосом.
—  Здорово, это диджей Алмаз! Сегодня я и мой коллега эмси Топоров поставим для вас самые забойные хиты семидесятых и восьмидесятых! И первой композицией в нашей вечерней программе прозвучит «АС/DC»... и их «Highway to Hell»... шьию... трррр...
Эфир вновь заполнили помехи. Пахом ещё некоторое время провозился с рацией, после чего выругался и спрятал аппарат обратно в недра рюкзака.
Оседлав своего железного скакуна, погонщик направился к своему стаду. Стоит отметить, что велосипед у него был не простой, а специально модернизированный для передвижения в степи: небольшие, но широкие колеса, которых насчитывалось не две, а три штуки. Конечно, в отличие от детских трехколесных велосипедов, байк погонщика был изрядно больше размером. Рама из прочных, но легких металлов, хорошо смазанная цепь и специальные защитные полусферы на педалях, способные уберечь ноги седока от укусов различных ползучих гадов.
Пахом заработал ногами, с трудом вращая педали на первых метрах своего пути. Это было нестрашно, так как стоило велосипеду разогнаться, на помощь погонщику приходила сила инерции. С каждым новым оборотом цепи скорость велосипеда увеличивалась, и уже через минуту для её поддержания от Пахома только и требовалось, что совершить пару вращений педалями.
Через некоторое время погонщик даже поймал себя на мысли, что сегодняшний день больше напоминает ему прогулку, нежели рабочую смену. Но судьба не прощает подобные приступы беззаботности.
Что-то пошло не так. Пахом понял это в тот момент, когда осознал, что стадо не приближается к нему, а отдаляется, все быстрее и быстрее двигаясь в южном направлении. А ещё через минуту Пахом увидел первого мертвого брамина.
Кто-то буквально располовинил бедное животное. На острый запах крови уже слетелись тысячи насекомых и птицы-падальщики, чьи силуэты в небе Пахом приметил ещё издалека. Времени на осмотр туши брамина у погонщика не было, поэтому он просто объехал его по широкой дуге, намереваясь как можно скорее нагнать стадо.
Бешено вращая педалями, Пахом молился степным богам, чтобы погибший брамин стал единственным. Возможно, это всего лишь какой-нибудь мутант выполз из-под земли и убил двухголовую скотину, напугав тем самым остальных браминов и вынудив сорваться с места в карьер. Такое редко, но случалось. Так почему Ярик не подал напарнику условный сигнал, выстрелив в небо из ракетницы? Решил, что справиться в одиночку? Это на него не похоже — Ярик опытный погонщик и никогда не стал бы рисковать понапрасну, особенно если дело касается общинного стада.
Вскоре Пахом понял, что все гораздо хуже, нежели он предполагал. На его пути все чаще и чаще стали попадаться трупы животных. Вот ещё один брамин, разделенный неведомой силой на две равные половины, только на этот раз не вдоль, а поперек. Следующему оторвали обе головы. А эту парочку словно накрыло исполинского размера стальной сеткой, порубившей их тела на ровные аккуратные квадраты из мяса и костей.
Глядя на эти расчлененные трупы, Пахом почувствовал себя нехорошо. В глазах у погонщика помутилось, а к горлу подкатил ком. Погонщику стоило невероятных усилий побороть рвотный позыв. В этом ему, как ни странно, помогла мысль о том, что если его вырвет, то прямо на арафатку деда. А совершить подобное неуважение к памяти предка любящий внук не мог себе позволить ни при каких обстоятельствах.
Оставляя за собой хвост ярко-оранжевого цвета, в небо устремилась сигнальная ракета. При взгляде на неё у Пахома немного отлегло от сердца — значит, Ярик ещё жив. Но почему он медлил и не подавал сигнал раньше?
Вслед за первой ракетой взвилась вторая, а затем и третья.
— Да ты что там, грибов объелся? — закричал Пахом, — Нахрена ты все ракеты разом запустил?
Быть может, он предупреждает меня об опасности?
Холодная неприятная мысль словно парализовала Пахома. Задумавшись над ней, он перестал вращать педали и дальше ехал лишь по инерции. Что если напавшие на стадо — это не монстры, а люди? Мало ли в степи бандитов и мародеров. Конечно, нужно быть последним идиотом, чтобы напасть на собственность клана листонош. Но в степи может случиться все что угодно.
Из ступора погонщика вывела грянувшая громкая музыка. Чей-то голос, под аккомпанемент ревущих гитар, запел на незнакомом погонщику языке.

No stop signs, speed limit 
Nobody’s gonna slow me down 
Like a wheel, gonna spin it 
Nobody’s gonna mess me round. 
Hey Satan, payed my dues 
Playing in a rocking band. 
Hey Momma, look at me, 
I’m on my way to the promised land, 
I’m on the highway to hell, 
I’m on the highway to hell, 
Highway to hell. 
I’m on the highway to hell 

Наконец, до Пахома дошло, что песня играет из динамика его рации. Похоже, что когда он убирал её обратно в рюкзак, погонщик просто забыл её выключить. Держа руль велосипеда одной рукой, вторую Пахом засунул в рюкзак и попытался на ощупь отыскать истошно верещащую рацию. Выполнить подобную задачу на полном ходу было непросто. Тогда погонщик отпустил руль и стал искать рацию двумя руками.

And I’m going down, all the way down 
Highway to hell 
I’m on the highway to hell, 
I’m on the highway to hell, 
I’m on the highway, 
I’m highway to hell 
Highway to hell! 

Именно в этот момент на пути велосипедиста возник раненый брамин. У животного не хватало задней пары копыт и одной из голов. Обессиленное создание просто лежало на земле и безмолвно смотрело на приближающегося к ней велосипедиста. Лишь перед самым столкновением брамин протяжно замычал.
—  Твою же!.. — только и успел крикнуть Пахом, врезаясь на полном ходу в истекающее кровью животное. Переднее колесо приняло форму знака бесконечности, руль и рама велосипеда едва заметно погнулись, но выдержали удар. А вот погонщик просто вылетел из седла и, совершив в полете несколько кувырков, с грохотом упал на твердую землю с противоположной от велосипеда стороны.
При ударе у Пахома клацнула челюсть, а перед глазами вспыхнули искры. Приземлился он относительно удачно, отделавшись несколькими ушибами, ссадинами и синяками. К его счастью, обошлось без переломов. Но при этом он чувствовал, что его легкие словно уменьшились в два раза, и каждом вдох или выдох сопровождался сильной болью.
Погонщик не знал, сколько времени он вот так пролежал на земле, судорожно хватая ртом воздух. Боль накатывала на него волнами, проходя через все тело и словно циркулируя от затылка к пальцам на ногах и обратно.
От удара стекла в гогглах покрылись трещинами. Пахом смотрел сквозь них на исчерченное причудливым узором небо и думал лишь об одном: кто же первым найдет его, раненого и не способного оказать маломальское сопротивление? Друзья или враги?
«Скорее всего, это будут птицы или змеи, — с некой безысходностью подумал Пахом, прежде чем изломанное небо над его головой не сменилось темным силуэтом. — А вот и смерть за тобою пришла, Пахоша...».
Но почему-то вместо того, чтобы вцепиться погонщику в горло или вонзиться в его тело ядовитыми зубами, нависший над ним силуэт заговорил:
—  Копать-колотить, это же Пахом. И долго ты тут собираешься в пыли валяться?

* * * 

Штемпель, возглавлявший отряд новобранцев, оказался поблизости как никогда вовремя. Пахом не знал, какие дела обделывали в степи молодые листоноши, но был благодарен богам за то, что те привели их ему на выручку.
Пятеро юношей и девушка, восседавшие на горячих восьминогих скакунах, окружили распростершегося на земле погонщика. Руководивший ими ветеран по имени Штемпель с тревогой смотрел в след удаляющемуся стаду браминов и недовольно хмурил брови. Затем он обратился к склонившемуся над Пахомом юноше.
—  Пошта, ну как он там, живой?
—  Да жив вроде, — отозвался юноша, осторожно осматривая и ощупывая тело погонщика, — руки-ноги целы. Я его знаю, его Пахомом кличут. Один из погонщиков в Джанкое. Можешь говорить?
Последняя фраза предназначалась лежащему на земле. Тот попытался ответить, но вместо слов получались лишь слабые стоны и хрипы.
— Тихо-тихо, не напрягайся, — успокоил его Пошта, — Похоже, у него сильный ушиб или сотрясение. А может и то и другое.
— Хорошо. Оставим его пока здесь. Бандеролька, приглядывай за раненым. Остальные за мной.
— Есть, — хором ответили листоноши и бросились выполнять указания начальства. На месте Пошты возникла юная симпатичная брюнетка. С собой она прихватила белую пластиковую коробку с красным крестом на крышке.
— Сейчас я сделаю вам обезболивающий укол, — обратилась к погонщику Бандеролька, набирая иглой лекарство в многоразовый стеклянный шприц, — и вам сразу же станет легче.
Пахом вспомнил, что уже видел эту девушку прежде. Как и того паренька, Пошту. Они приходили в харчевню, где Пахом с Яриком отмечали завершение очередной трехдневной смены. Стоило парочке войти в зал, как все посетители разом притихли. В Джанкое к листоношам относились спокойно, даже с уважением, но все же самым сильным чувством простых горожан по отношению к обитателям стоящей по соседству цитадели был страх. Ведь обитатели Джанкоя практически ничего не знали о том, что происходило за стенами твердыни клана листонош. А незнание всегда порождает страх.
Пищи для непонимания хватало. Взять, к примеру, Бандерольку. Когда Пахом видел её в тот раз в харчевне, её волосы были светлыми, как выгоревшая под солнцем солома. А сейчас они были чернее воронова крыла.
Листоноши часто давали приют сиротам, особенно охотно принимали младенцев. И год от года эти дети претерпевали изменения, как внешние, так и внутренние. По Джанкою ходили слухи, что будущих членов клана подвергают искусственным мутациям, делающих листонош невосприимчивыми к радиации. Также горожане много раз становились свидетелями невероятной живучести членов клана. Огнестрельные ранения, укусы ядовитых змей или насекомых, ужасные раны от лап мутировавших зверей. Но проходит пара дней, и казавшийся ещё вчера покойником листоноша вновь, как ни в чем не бывало, ходил по улицам Джанкоя.
Много чего ещё говорили о листоношах. Но все жители города сходились в одном мнении: не будь клана, Джанкой давным давно бы превратился в руины. А пока листоноши рядом, все будет хорошо.
—  Все будет хорошо, — будто услышав его мысли, повторила Бандеролька.
«А вдруг она и в правду умеет читать мысли?» — ужаснулся Пахом, судорожно пытаясь вспомнить, не надумал ли он сейчас чего лишнего. Но тут боль наконец-то покинула тело погонщика, и он погрузился в благостное забытье.

* * * 

Отряд всадников выстроился клином. На острие атаки, само собой, оказался ветеран, Штемпель, жестами раздавший поручения новобранцам. В этот день листоноши как раз отрабатывали командные взаимодействия в условиях боя верхом, и сейчас им неожиданно выпало сдать экзамен на практике.
Заметив в небе сразу три сигнальных ракеты, Штемпель отправил в цитадель за подмогой двух самых молодых и неопытных членов клана, а остальных повел вслед за собой. Для листонош охрана жителей Джанкоя входила в число первоочередных задач. Ведь если ты не способен защитить своих ближайших соседей, то как ты можешь гарантировать безопасность тем людям, которые живут на другом конце острова? Репутация — вот один из краеугольных камней фундамента клана листонош.
Сперва отряд наткнулся на нескольких мертвых браминов, а затем на раненого погонщика. Штемпелю вновь пришлось ослабить свой отряд, оставив приглядывать за джанкойцем Бандерольку. Поступил он так не из-за того, что Бандеролька была единственной девушкой в его отряде — в клане не было и быть не могло дискриминации по половому, национальному или расовому признаку. Просто из числа новобранцев позаботиться о Пахоме могла только она.
Но вскоре эти мысли были вытеснены из головы Штемпеля впечатляющим видом новых трупов — еще пять расчлененных туш браминов и ещё один погонщик. Но этому человеку листоноши помочь были уже не в силах: голова и конечности погонщика были аккуратно отделены от туловища и разбросаны неподалеку от тела.
При виде этого месива одного из новобранцев стошнило.
—  Ещё слабые животом и нервами есть? — командир сурово оглядел подчиненных, но встретил лишь взгляды, полные решимости догнать убийц и отомстить врагам общины. — Тогда поехали дальше. Оружие держать наготове, но без моей команды огонь не открывать. Делаем всё, как сегодня на тренировке.
—  Есть!
Вновь загремели копыта восьминогих лошадей. Листоноши стремительно нагоняли стадо браминов, которые уже устали от столь продолжительного забега по степи. Похоже, что животные решили наконец-то остановиться и дать противнику отпор. Брамины сбивались в кучу, в центре которой оказались телята и самки. Двухголовые самцы, грозно мыча и сверкая рогами, встали по периметру и готовы были сражаться до последнего, лишь бы не подпустить неведомого агрессора к своему потомству.
— На три часа! — жестами просигналил Пошта, вскинул руку и указал в направлении черной точки, неподвижно стоявшей неподалеку от стада.
Штемпель кивнул в ответ и также, жестами, отдал отряду приказ рассредоточиться. В степи практически негде было укрыться, и приближаться к предполагаемому противнику тесной группой являлось фактически самоубийством. Поэтому листоноши разделились на три группы по двое. Штемпель и Пошта продолжили ехать прямо к черной точке, которая при ближайшем рассмотрении оказалась автомобилем, больше всего похожим на джип с открытым верхом. На заднем сидении в машине был установлен некий аппарат, представлявший собой панель управления с рычагами и длинной широкой трубой, на конце которой блестел металлический шар.
За панелью сидел щуплый, абсолютно лысый субъект в некогда белом, а ныне посеревшем от времени и множество стирок халате Лысый подвигал рычаги, и сфера на конце трубы налилась красным цветом. Затем раздался громкий хлопок, и сфера ослепительно сверкнула.
Один из стоявших неподалеку двухголовых браминов протяжно замычал, и прямо на глазах изумленных листонош тело животного развалилось на четыре части. Фонтан крови оросил землю и стоявших неподалеку от бедняги собратьев.
Штемпель с Поштой были уже совсем близко от автомобиля, когда лысый их заметил. Хоть он и прятал глаза за толстыми очками с черными стеклами и все свое внимание уделял стаду браминов, но каким-то образом он увидел или услышал приближающихся всадников. Задергавшись, лысый принялся быстро-быстро крутить один из вентилей на панели управления.
Штемпель почувствовал, как волосы у него на голове встают дыбом. Лысый поворачивал свою чуду-пушку в их с Поштой сторону. Если они не успеют достичь джипа первыми, то их тела просто порубят на кусочки.
—  Расходимся! — крикнул Штемпель, потянув удила в сторону. Серко, его верный восьминогий конь, послушно изменил направление. Пошта на своем Одине устремился в противоположную сторону.
Лысый запаниковал. Дуло его пушки судорожно дергалось вправо-влево, и он все никак не мог решить, в кого из листонош выстрелить первым. Наконец, он решился и направил сферу на Штемпеля.
— Простите, любезный, — на плечо лысого легла чья-то тяжелая ладонь, — закурить не найдется?
— Что? — удивленно обернулся лысый. Следующее, что он увидел, — кулак молодого листоноши Индекса, стремительно приближающийся к его очкам с черными стеклами.

* * *

— И что же это ты, тварюга, тут делаешь, а? — Штемпель сопроводил свой вопрос тяжелой оплеухой. Голова лысого мотнулась, а зубы клацнули с такой силой, что просто удивительно, как он при этом не откусил себе язык.
— Я просто испытывал оружие! А это стадо показалось мне идеальным вариантом. Большие животные, к тому же, у них две головы. Это же просто бесценный материал для исследований! Как долго брамин сможет просуществовать без одной головы? Когда наступит летальный исход, если отделить передние копыта. А если задние?
— Сейчас мы это и проверим, отделив тебе задние копыта, — пообещал Индекс, протягивая руки к рычагам управления смертоносной машины.
— Постойте, что вы делаете! — истерично заверещал лысый. — Остановитесь! Я же никому не хотел причинить вреда! Я просто экспериментировал...
—  Просто экспериментировал? Просто!? Экспериментировал!? — Штемпель чувствовал, что ещё немного, и он утратит над собой контроль. Но этого нельзя было допустить ни в коем случае, особенно перед новобранцами. — Я ещё могу понять убийство браминов, они все равно выращиваются на мясо. Убить одним ударом, чтобы животное не мучилось, — это нормально. Но отрезать им копыта и головы и смотреть, как долго они будут издыхать... Это уже болезнь, патология. Тебя что, в школе чморили? Ты небось в детстве котят и щенков мучил? Потом вырос в лысого урода и решил заняться чем-то более масштабным, а?
Лысый молчал и лишь бросал на окруживших его листонош взгляды, полные злобы и презрения.
—  А погонщика ты зачем убил, живодер? — тихо спросил стоявший в стороне от остальных Пошта. Глаза у лысого забегали из стороны в сторону.
—  Какого ещё погонщика? Я никого не трогал! В смысле, из людей...
Теряющий терпения Штемпель вновь отвесил лысому увесистый подзатыльник. Неожиданно лысый заплакал, из носа у него потекло.
—  Случайно! Я случайно его задел! Он полез в самую гущу браминов, вот и попал... попал под удар! Но я богом клянусь, что не хотел...
Не окончив фразу, лысый вцепился зубами в держащую его за ворот рубахи руку Штемпеля. Не ожидавший такого поворота событий, ветеран разжал кисть, не столько от боли, сколько от удивления. Воспользовавшись ситуацией, живодер рванул, что есть сил прочь от машины.
—  Стой, тварюга! — закричал ему в след Штемпель.
—  Сейчас я на нем самом эксперимент поставлю! — Индекс плотоядно улыбнулся и развернул трубу с шаром-излучателем в сторону беглеца.
—  Нет! — Пошта совершил невероятный прыжок и оказался перед смертоносным шаром, загородив своим телом лысого экспериментатора.
—  Пошта, ты чего творишь? — заорал на него Индекс, — Ты что, эту гниду пожалел?
—  Нет, мне его абсолютно не жалко, — спокойно ответил Пошта. — Но ты не должен его убивать. Мы листоноши, мы спасаем людей, я не стреляем им в спину.
— С ума сошел? Отойди! — ярился за пультом Индекс. — Он же уйдет!..
— Нет, не уйдет, — все так же спокойным тоном возразил Пошта.
Лысый изобретатель не придумал ничего лучше, как попытаться спрятаться среди браминов. Он бежал из последних сил, втянув голову в плечи и не оглядываясь. Лишь за несколько метров до сбившихся в кучу браминов он понял, какую он совершил ошибку.
Хоть и лишенные интеллекта, двухголовые животные смогли опознать в лысом двуногом своего мучителя. Но может быть, они просто были взвинчены до предела и поступили бы так с любым, кто рискнул приблизиться к ним в этот момент.
Сразу три двухголовых самца бросились на лысого, поочередно тараня тщедушное тело изобретателя и подбрасывая его в воздух при помощи острых рогов. Минуту брамины буквально не давали ему коснуться земли, перебрасывая лысого, словно волейболисты мяч. Наконец, изобретатель грохнулся оземь, словно поломанная кукла. Но и этого браминам показалось мало. Они ещё долго топтались на теле своего мучителя, буквально втаптывая его в грязь.
—  Вот и высшая справедливость в действии, — пробормотал Штемпель, глядя на кровавое месиво под копытами разъяренных животных. После чего обернулся к новобранцам и скомандовал. — Возвращаемся в лагерь. По дороге назад подберем Бандерольку и раненого. До тех пор за браминами будет следить Индекс.
— Почему я? — обиженно взвыл Индекс.
— Потому что направил оружие на своего брата по клану. Когда прибудут ребята из подкрепления, дождитесь пока брамины успокоятся, и отгоните стадо в Джанкой. Но только когда они успокоятся! Иначе ты видел, что будет.
— Есть, — уныло ответил провинившийся.
— А что с этой штукой делать будем? — Пошта кивнул на машину с излучателем. Штемпель немного подумал, после чего достал из седельной сумки пару гранат Ф1 и протянул их юному листоноше.
—  Конечно, Филателист моего решения не одобрит, но поймет. Отгони эту дрянь подальше и взорви к чертовой матери.
—  Но как же... — опешил Пошта. Остальные новобранцы также посмотрели на командира с недоумением, — Это же новая технология! Её можно использовать во благо...
—  Поверьте мне, ребята, далеко не все технологии идут во благо человечеству. Из-за подобных изобретений наш мир и оказался в этой помойке, которую вы привыкли называть жизнью. Надеюсь, Пошта, когда-нибудь ты это поймешь.
Новобранцы поспешили выполнить поручения своего командира. Поглощенные своими делами, листоноши не заметили, как в отдалении появилась одинокая фигура. Человек, задрапированный черной тканью, чье лицо скрывала украшенная затейливой чеканкой серебряная маска, наблюдал за листоншами через мощный бинокль военного образца.
Человек в маске что-то бормотал себе под нос и переводил окуляры с одного новобранца на другого. Глядя на то, как они уничтожили автомобиль с излучателем, наблюдатель расхохотался. Его смех, приглушенный маской, больше напоминал глухую барабанную дробь.
—  Ваше время ещё не пришло, листоноши. Но мы ещё встретимся.

Глава 9
КРАБИЙ ГОН

От Феодосии до Керчи по трассе — чуть меньше ста километров. Для пешехода — огромное расстояние, на переделанном же безумным ученым Уткиным «Мародере», делающем по тридцатке в час, его можно преодолеть очень быстро. Точнее, можно было бы преодолеть, сохранись трасса и не встречайся по пути неприятных и неизбежных неожиданностей.
Первая часть пути шла вдоль моря — из Феодосии в сторону Берегового.
Город прощался с листоношами и примкнувшим к ним севастопольцем, будто с дальними и нелюбимыми родственниками — с молчаливым облегчением. Никто не вышел из домов, никто не полюбопытствовал, кто же тут рассекает на громогласном джипе, еще и дымящем, как «буржуйка», даже ограбить не попытались. Шоссе шло вдоль моря. По левую руку тянулись невысокие сопки, покрытые выжженной жесткой травой.
Бандерольке нравились эти места.
На уроках истории, обязательных для каждого листоноши, она усвоила: Феодосия — один из древнейших городов Крыма, грецкая колония. Был такой народ — грецки, разводили орехи, жали из них масло и торговали по всей Европе. Кажется, гречку тоже они культивировали. Как бы то ни было, зажиточные купцы основали в Крыму поселение — Феодосию. Кажется, ссылали туда собственных ханов, проигравших на Олий-Пильских играх. Про игры Бандеролька запомнила потому, как видела в них пример мудрости древних: вместо того, чтобы устраивать Катастрофу или идти рать на рать, грецки выставляли собственных ханов и просто влиятельных людей на соревнования. Метали пушечные ядра, кидались копьями и, кажется, бегали на высоких, как табуретки, сандалиях. Проигравший отправлялся в Феодосию, бывшую тогда городом северным — то ли относительно грецкой метрополии, то ли потому, что климат был неласков, только-только закончился ледниковый период.
В Феодосии ханы дичали и начинали промышлять морским разбоем. А еще писали стихи. Бандерольке запали в душу строки одного из ссыльных:

Скоро осень, все изменится в округе… 
Смена красок этих сладостнее, Постум, 
Чем наряда перемена у подруги… 

Так обращался неизвестный хан к своей подруге-листоноше, по имени видно. И еще ниже тот же хан жаловался, упрекая девушку по имени Постум в корыстолюбии:

Протекаю, говоришь? Но где же лужа? 
Чтобы лужу оставлял я, не бывало. 
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа, 
Он и будет протекать на одеяло! 

На этом месте Бандеролька всегда сочувствовала древней коллеге Постум. Надо же было найти себе такого! И нытик, и еще вдобавок хан в отставке. Наверняка гарем мечтал завести, и чтобы его еще и обеспечивали.
Как бы то ни было, в окрестностях Феодосии прямо чувствовался грецкий дух.
По сглаженным ветром холмам наверняка бродили печальные изгнанники, призывая вдохновение и любуясь Черным морем — Понтами, как они его называли, намекая на непростой характер водоема. Здесь было удивительно спокойно и вместе с тем печально. Яркое солнце, гладкое (стоял штиль) темно-синее море, полоска галечного пляжа (среди обычных камешков попадались сердолики и халцедоны, а еще яшма и агаты, из которых местные умельцы делали колечки и серьги) — все было не только безлюдно, но и безжизненно.
Бандеролька тряслась на переднем сидении «Мародера» рядом с Телеграфом, и ей захотелось поделиться впечатлениями, чтобы хоть как-то нарушить смертную, сладкую тоску пейзажа.
— Вот и до Катастрофы здесь все было таким, — пробормотала она, будто бы ни к кому не обращаясь.
— Ошибаешься, — не без удовольствия откликнулся бывалый листоноша. — Я читал воспоминания о Феодосии и окрестностях. Тут до Катастрофы было людно и неспокойно: то ли великое переселение народов, уже и не поймешь, то ли оккупация, в общем, каждое лето Феодосию пытались захватить варвары-«отдыхайки». Их описывают как людей с ярко-красной, облазящей пластами, кожей, вороватых, толстых и ненасытных в удовольствиях. Короче, «отдыхайки» имели все, что удавалось расшевелить, жрали все, что удавалось найти, бухали и ширялись. Даже местную траву курили. Я так и не понял, мутанты они были или просто другой народ, но «отдыхайки» занимали дома коренного населения и вынуждали аборигенов трудиться на их благо.
Бандеролька этого не знала и глубоко задумалась.
— У нас в Севастополе, говорят, тоже были, — подал голос с заднего сидения Стас. — Сам не видел, от стариков слышал. Мол, обожрутся «отдыхайки» зеленых слив — и все кусты загадят. Какое-то дикое кочевое племя, наверное.
Бандеролька представила себе толпу облезлых толстых краснокожих мутантов, обрывающую неспелые фрукты, и содрогнулась. Неужели Катастрофа — логичный итог цивилизации? Листоноши стараются сохранить ее — в виде истории, технологий, памяти. Несут идеалы гуманизма уцелевшим людям, позволяют им обмениваться информацией. А отличаются ли нынешние люди от прошлых, угробивших себя и весь мир? Не завершилась ли история единственно возможным и логичным путем — всеобщей гибелью? И не принесут ли знания, сокрытые в бункере, новую войну? На эти вопросы у нее не было ответов, и Бандеролька надеялась, что умный, никогда не ошибающийся Филателист все рассчитал верно и действует во благо.
Точнее, она, Бандеролька, действует.
Дорога убаюкивала. Подвеска у «Мародера» была достаточно хорошей, чтобы не очень трясло, и солнце припекало. Бандерольку начало клонить в сон. Она лениво поглядывала на море, и не сразу заметила движение.
Они уже выехали за городскую черту, поблизости не было ни жилых строений, ни эллингов, и опасности ожидать было неоткуда. Именно поэтому Бандеролька не сразу поняла, что море шевелится.
Сначала ей показалось, что просто поднялся ветер или начался прилив, и к берегу прибило обломки плавника и серую пену, но уже через несколько минут дрема слетела, и Бандеролька осознала: там, в едва намеченном шевелении моря, что-то копошится. Ждать от воды хорошего не приходилось.
— Справа, — негромко сказала Бандеролька, — в воде.
Телеграф притормозил.
«Мародер» оглушительно чихнул, выпустив облако густого, как чернила каракатицы, и едкого дыма, и заглох.
Стас нервно рассмеялся.
Бандеролька подтянулась на руках, ухватившись за раму, и выбросила ноги вперед, выпрыгнув из автомобиля на растрескавшееся дорожное покрытие, сквозь которое пробивались верблюжья колючка и чертополох.
Узкая полоска почвы между шоссе и прибоем поросла рыжей травой. Тут и там разбросаны были бледно-сиреневые звездочки бессмертника. Одинокая олива трепетала серебристыми листьями.
Бандеролька вытащила пистолет. Стреляла она хорошо, но попадала не всегда, поэтому надеялась на огневую поддержку Телеграфа. Листоноша, однако, не встал с ней плечом к плечу. Он открыл капот и разразился ворчливой тирадой:
— Ах ты ж, изобретатель! Наизобретал, мастер-ломастер, очумелые ручки! Черт знает что, а не двигатель! Ты заведешься или нет, скотина дровяная?! Ем-мелина печь!
— Стас, — окликнула Бандеролька, поняв, что Телеграф слишком занят, — иди-ка сюда. Я, наверное, перегрелась.
Доктор как-то сразу оказался рядом. Огромный, на полторы головы выше мелкой Бандерольки, здоровый и надежный. От него вкусно пахло нагретой на солнце и просоленной морским ветром кожей. Бандеролька сама на себя мысленно прикрикнула: нашла время мужским обществом наслаждаться, дура!
— Ты не перегрелась, — медленно и чересчур спокойно отозвался Стас. — Видали мы такое. Телеграф, дружище, ты драндулет быстро заведешь?
— А черт его знает! Тут радиатор закипел. Если это можно назвать «радиатором». Так что моментально — не обещаю. А что, опаздываем?
— Ну как тебе сказать. Меня нервирует, когда мною пытаются пообедать. А уж если второй раз на дню... Ты про «крабий гон» слышал?
— Слышал, — прошептал Телеграф. — Я постараюсь. А вы их держите. Возьмите оставшийся бензин.
Бандеролька, в отличие от старшего коллеги, о «крабьем гоне» услышала только что. Но поняла, что подробностей знать не желает. Подробности, однако, копошились в воде, взбивая устойчивую пену.
— Сперва идет мелочь, — проинформировал все еще необычайно серьезный Стас. — Миллионы маленьких крабиков. Они не очень опасны, просто неприятны. А следом за ними — особи побольше, уже перезимовавшие. У этих клешни... Их предки предпочитали падаль, а эти не гнушаются и свежей убоиной. Хищные они. Двигаются быстро, спрятаться — нереально, только уйти с линии миграции. Потому что с каждым рядом крабы становятся все больше. Я один раз видел тварь с нашу машину размером.
—  А зачем им на сушу? — удивилась Бандеролька.
—  Инстинкт сбоит. Выбираются из моря, дружными шеренгами топают в степь, там и дохнут целыми стаями. Кстати, мясо у них вкусное, только радиоактивное.
Крабья мелочь, тем временем, выползла из моря — выглядело это так, будто галька зашевелилась и шустро поползла к дороге. Размером ракообразные были с ладошку Бандерольки, двигались боком, угрожающе подняв крошечные мягкие клешни.
Первый экземпляр, похожий на паука, доковылял до берцев Бандерольки и попытался заползти на ногу. Она взвизгнула, подпрыгнула, стряхнула крабика и раздавила его. Панцирь влажно хрустнул. Бандерольку передернуло.
—  Фигня, — напряженным голосом сказал доктор. — Ерунда. Телеграф! Ну что там?
—  Стараюсь. Я же не Уткин, а в его машинерии сам черт голову сломит.
Стас метнулся к «Мародеру» и вытащил канистру с остатками бензина.
—  Стрелять бесполезно, — пояснил он. — Все патроны истратим. Будем жечь. Что за день сегодня такой — всех жечь приходится?
Крабья мелочь огибала людей, больше не делая попыток вскарабкаться по ногам. Телеграф ругался. Автомобиль не заводился.
—  Не поможет, — пискнула Бандеролька, — бензина слишком мало. Единственный выход — бежать.
—  Пешком далеко не удерем. Посмотри, сколько их.
На смену мелочи пришли особи покрупнее — сантиметров по тридцать в диаметре. Клешни у них были внушительные, серые панцири казались твердыми, а глаза на стебельках свирепо вращались.
Поборов врожденную женскую реакцию — завизжать и убежать — Бандеролька чудом сохранила хладнокровие. Кошек победили и крабов как-нибудь победим. Но очень уж они похожи на пауков. Или тараканов. Короче, страшные.
Как слепые, крабы перли в холмы, чтобы найти там свою смерть.
Самоубийственное движение завораживало. Стас дернул засмотревшуюся Бандерольку за руку:
―  К машине!
Крабы уже заползли под колеса, автомобиль покачивался, Телеграф приплясывал на месте, из-под капота шел пар. Ничего не понимающей в двигателях и механизмах Бандерольке стало ясно: остановка получится долгая.
— Дави их! — скомандовал Стас.
Бандеролька зажмурилась, чтобы набраться сил, и принялась выбивать чечетку. Крабы хрустели. Пока что они были не опасны — слишком мелкие, чтобы причинить серьезный вид. Клешни скользили по коже ботинок, не в силах ее прокусить. Но Бандеролька помнила слова Стаса и понимала: когда из моря полезут по-настоящему серьезные твари, так не спасешься. И, конечно, бесполезны будут остатки бензина, единственный путь — «ноги, ноги, несите мою попу».
Телеграф выдавал такие коленца, что завидки брали, но «Мародер» заводиться не желал. Положение сложилось по-настоящему опасное и глупое: погибнуть от клешней крабов еще нелепей, чем от кошачьих когтей и зубов. В полосе прибоя зашевелилось нечто с канализационный люк. Бандеролька смотрела как зачарованная: на тонких, подгибающихся ногах (которых почему-то оказалось с дюжину, многовато для краба) по мелкой гальке, переваливаясь, ступает взрослая особь. Клешни у нее были с кисть Бандерольки и выглядели достаточно острыми.
―  В машину! — рявкнул Стас. — Держим оборону. А не то они нас на крабовые палочки порубят!
Телеграф перебрался в салон и, перевалившись животом через ветровое стекло, продолжил манипуляции с устройством. Стас втащил внутрь Бандерольку, сунул ей саперную лопату:
―  Сбивай!
Мелочь по автомобилю не карабкалась, а вот твари покрупнее решили препятствие не обтекать, а штурмовать. Когда первый мутант влез на дверцу, Бандеролька от неожиданности присела и завизжала, и только потом скинула его, ткнув лопатой. На место упавшего пришло три свежих. Стало ясно: так не выстоять.
―  Телеграф, миленький! — взмолилась Бандеролька. — От нас судьба цивилизации зависит! Сделай уже что-нибудь!
―  Да вскипел он, вскипел, понимаешь? Только ждать, пока остынет. Если я смогу потом завести движок. Ну, Уткин, ну, изобретатель...
Стас размахивал черенком лопаты, как древний богатырь — дубиной. Крабы падали десятками, но количество их только росло, как и размеры — неторопливо и неотвратимо из морских глубин ползли обещанные твари «размером с дом», с джип, во всяком случае, точно. И все побережье в поле зрения шевелилось.
Неожиданно чихнул двигатель, «Мародер» окутался облаком черного дыма.
Телеграф, не закрывая капот, рухнул на сидение, дернул рычаг переключения скоростей, повернул ключ, выжал педаль.
―  Бандеролька! — рявкнул он. — Смотри на дорогу и командуй, куда рулить, я ни черта не вижу!
Бандеролька поднялась, уцепившись за раму. Автомобиль трясло и подкидывало, крабы хрустели под колесами, как семечки на зубах. Появились птицы, точнее, то, что по традиции называлось «чайками» после Катастрофы. Бандеролька знала, что раньше чайки были другими: без зубов и чешуи, зато с перьями. Нынешние походили на предков (хотя Кайсанбек Аланович утверждал, что произошли они не от птиц, а от рептилий) только размерами и крыльями. Кожистыми такими крыльями, как у нетопырей. Ну и клювы имелись с зубами в три ряда.
Чайки для людей опасности почти не представляли — не считая случаев, про которые упоминал Стас, когда выклевывали глаза или пальцы поедали. Сейчас они охотились на крабов — с истошными воплями пикировали на пляж и взмывали, унося в лапах и клювах добычу — мелочь, конечно.
Дорога, к счастью, была достаточно прямая. «Мародер» разогнался, капот хлопал на ветру, дребезжал, Телеграф приглушенно матерился, рискуя прокусить язык, Бандеролька командовала:
— Прямо, на одиннадцать часов, на час... Не на половину второго же! — автомобиль едва не вылетел в канаву.
Впрочем, он вряд ли перевернулся бы, а шоссе было в таком состоянии, что без разницы — по нему или по сопкам.
Дорога плавно изгибалась, крабов стало намного меньше, и Стас предложил:
— Тормози, Телеграф. Хоть капот закроем.
Остановились. Обернулись.
Темно-голубое небо над морем кишело чайками. Ор стоял — хоть уши зажимай.
— Хорошо, что нам не надо обратно пока что, — заметил Телеграф. — А дальше дорога идет в стороне от моря. Мы как раз въезжаем на Керченский полуостров.
Бандеролька вытащила карту и уставилась в нее. Ближайший к Феодосии населенный пункт — поселок Приморский — они проскочили, не заметив. Шоссе забирало левее, в глубь полуострова, но пейзаж вокруг оставался тем же: невысокие холмы, синее небо, и никаких деревьев. Даже оливы не попадались. Это слегка обеспокоило Бандерольку, но причину беспокойства она поняла не сразу, а когда разместились в «Мародере» и не спеша продолжили путь.
— А запас дров у нас большой? — спросила Бандеролька.
Повисла напряженная тишина, прерываемая загадочными звуками мотора. Листоноши не привыкли путешествовать на «самоходной печке», как в сердцах обозвал детище ученого Уткина Телеграф. Для коней всегда был корм, автомобили же «питались» традиционным бензином. Поэтому о запасе дров попросту никто не подумал.
—  Твою ж казачью мутантоматерь за левое копыто! — вдумчиво сообщил Телеграф. — Ах, чтоб тебя раскукожило и закукожило, свинтус ты, Уткин, морда твоя изобретательская! А предупредить?!
—  Сами хороши, — заметила Бандеролька, озираясь в поисках топлива. — Эдак мы до Керчи не дотянем. А ближайший лес, если верить карте, аж на Казантипе.
—  Есть еще Северокрымский канал, — заметил Телеграф. — Вокруг него тоже могут быть деревья. Хотя он вроде пересох. А может, и не пересох. В общем, свернем в районе Ленино, там посмотрим.
—  Далеко Ленино?
—  Километров тридцать, ерунда, за час доберемся.
«Мародер» шуршал по дороге, Бандеролька со Стасом любовались окрестностями, Телеграф рулил. Места были совершенно безлюдные, а главное, не контролируемые ни одной группировкой. Наверное, так получилось потому, что засушливый и мало приспособленный полуостров даже до Катастрофы никому не был нужен.
Листоноши забирались сюда нечасто, поэтому никаких слухов о Керчи среди них не ходило. Про историю славного города Бандеролька тоже ничего не знала.
А вокруг все было обыкновенное. Изредка попадались развалины, покинутые сразу после войны и до сих пор не обжитые. Один раз дорогу перебежала то ли собака, то ли мелкая лисица. День едва перевалил за середину, и у Бандерольки появилась надежда закончить путь засветло, переночевать уже в Керчи. Должен же быть предел человеческому, то есть листоношьему, невезению?
Где-то через час Телеграф свернул к Ленино, и за очередным холмом открылся непривычный для Керченского полуострова вид.
Наверное, некогда здесь проходил Северокрымский канал, обмелевший после Катастрофы — вода с материка больше не поступала по естественным причинам, но зимние дожди худо-бедно наполняли канал, превратившийся в мутную и мелкую речушку. По берегам буйно росла зелень. Бандеролька обрадовалась было, решив, что уж здесь-то дров будет достаточно, но Телеграф досадливо крякнул и снова выругался.
Бандеролька присмотрелась и поняла причину: то, что издалека она приняла за деревья, кусты и камыш, оказалось мхом, густо укрывшим холмы.
Стас раньше такого не видел, и потому спросил:
— Это что, трава такая?
Изумрудный ковер и правда можно было сравнить с травой. Только вот был он сплошным, упругим, с редкими стрелками по колено Бандерольке. Трасса скрывалась подо мхом.
— Дела, — протянул Телеграф. — Ну что за экспедиция такая? Ни часа без приключений.
— Поехали вперед, — скомандовала Бандеролька. На Казантипе отмечены озера и леса. Не знаю, сохранились они или нет. Но нас вполне устроят даже сухие деревья.
— Я по мху не поеду, — уперся Телеграф.
— Тогда я поеду. Пусти за руль.
— Баба за рулем, — пробормотал бывалый листоноша, — как обезьяна с гранатой. Ладно. Потрюхали потихоньку.
Передние колеса «Мародера» подмяли мох. Трясти стало меньше. Телеграф сбросил скорость, теперь машина еле ползла. Бандеролька перегнулась через борт и смотрела вниз.
Мох как мох. На скалах иногда вырастает такой. Хорошо ему, радиация только на пользу, поэтому пласт мощный, сантиметров пятьдесят. А так — ничего особенного. Ну, пахнет странно. Будто бы пряностью какой. Сладковато-остро, уютно. И вообще, хорошо здесь, на зеленых холмах, не то, что у моря. Солнце припекает. Остановить бы машину, поваляться, поспать — в тишине и безопасности.
Стас зевнул.
—  Слушай, Телеграф, притормози, а? Выйдем, ноги разомнем.
—  Отдохнем, пообедаем, — поддержала его Бандеролька. — Когда еще такое приятное место встретится? Пикник устроим.
—  Пикник, говоришь? Пообедаем? — сквозь зубы прошипел Телеграф. — Связался с молодежью. Влево посмотрите.
—  А что... — начал было Стас и осекся.
Бандеролька тоже увидела то, на что указывал Телеграф. Скелет, отбеленный солнцем, лежал, раскинув руки, и сквозь грудную клетку проросли метелочки мха. Если приглядеться, то под каждым пучком спороносных метелок белели кости. Бандерольку передернуло.
—  Ну и что? — голос у доктора снова стал безмятежным.
Бандеролька саданула ему локтем под ребра. Стас закашлялся.
—  Слушай, ты весь поход меня лупишь! Сколько можно! Так. Ладно. С психопатией потом. Сейчас давайте разберемся, чего нас так прибило.
—  Испарения, — проворчал Телеграф. — Надень респиратор, если сильно действует.
Бандеролька отследила свои эмоции: вид костей, а главное, сознание того, что изумрудно-зеленый мох — хищный, избавило ее от желания позагорать или остановиться на обед. А вот севастополец оказался внушаемым, впрочем, на него и кот-телепат сильнее, чем на других, подействовал. Поэтому Стас послушно нацепил респиратор.
—  Естественно, — пробормотала Бандеролька. — Почва здесь бедная. Воды мало. Естественно, нужно удобрение. Вот и выживает мох, как умеет...
—  Ты, Бандеролька, даже маньяка-убийцу пожалеешь, — заметил Стас глухо — респиратор мешал.
—  Может быть. Лучше пожалеть маньяка, чем разучиться любить мир, в котором живешь. Лучше в каждом видеть если не хорошее, то целесообразное. Если не целесообразное, то естественное, растения лишены нравственности. Этот мох не плохой и не хороший, он — естественный. Плохими бывают только люди, и то большинство можно понять. Это называется гуманизм. Мы, листоноши, всегда на стороне разума, каким бы он ни был.
— Ага, — согласился Стас. — Особенно Пошта. Он сначала прибьет, потом будет разбираться. И Телеграф...
— А что — Телеграф? — надулся он. — По мне, Бандеролька права. Ей можно быть идейной гуманисткой. И даже нужно. А убивать будут такие, как мы с Поштой — простые ребята, не романтики. Если у нас и женщины станут циничными стервами, грош цена такой цивилизации. Женщины должны проявлять сострадание. Хотя мох я бы подпалил.
— Ты бы все подпалил, — обиделась Бандеролька. — Пироман.
К счастью, колония мха оказалась небольшой — уже минут через десять автомобиль пересек то, что осталось от канала, и покатил дальше, на мыс Казантип.

Глава 10
ВОСХОЖДЕНИЕ

Скалы Кара-Дага возвышались на горизонте, словно огромный обеденный стол, выточенный из цельного куска камня. Извилистая грунтовка, по которой пылил отряд Пошты — он сам, профессор Кайсанбек Аланович, Костя, матрос Воловик и мичман Зиняк, перед подножьем скалы круто забирала влево, в обход, и, судя по атласу, добытому в Генуэзской крепости, долго и нудно петляла в предгорьях, прежде чем выводила к поселку Старый Крым.
—  Умный в гору не пойдет, — изрек мичман Зиняк. — Умный гору обойдет.
Пошта повертел в руках атлас.
—  Да, дорогу прокладывали умные. А мы зато решительные. Нам нельзя терять еще два дня на брожение по ущельям. Надо идти прямо.
—  М-да? — переспросил Костя. — Прямо — это в гору, что ли, карабкаться?
—  Угу, — кивнул Пошта.
—  Не нравится мне эта идея, — сообщил профессор Кайсанбек Аланович.— Из меня и в лучшие годы скалолаз был так себе. А крымские горы — не из простых, камень колючий, выветренный, у меня даже перчаток нет.
— А веревки у нас есть? — деловито осведомился матрос Воловик, которого, похоже, трудности не пугали, а наоборот — вдохновляли.
— Есть у нас веревки, — успокоил его Пошта. — Есть и карабины, и беседки, и «восьмерки». Я бывалый, я знал, куда идем. Лазить умеешь? — спросил он матроса.
— А то! — обиделся Воловик.
―  Мичман?
— Научусь по ходу, — пообещал Зиняк.
— Тебя, Костя, не спрашиваю, в твоем возрасте любой пацан лазить умеет, хотя бы по деревьям.
— Так то по деревьям! — пацан, похоже, слегка струсил при виде сорокаметровой отвесной стены.
— А вас, профессор, мы поднимем в беседке, это не сложно, главное — не хвататься за веревку, а то останетесь без пальцев, — пообещал Пошта Кайсанбеку Алановичу. — Будете сидеть в беседке, как в любимом кресле, с комфортом.
Распаковали рюкзаки, вытащили все необходимое. Веревки перемотали, сложили аккуратными бухтами, карабины проверили и перепроверили. Когда от снаряжения зависит твоя жизнь, поневоле будешь проверять все по пять-шесть раз. Потом Пошта научил Зиняка и Костю вязать пару простейших узлов, чтобы они могли перевязываться на высоте самостоятельно.
Раздали беседки, подцепили «восьмерки». Зиняк коротко помолился, Костя пробормотал что-то матерное, для храбрости.
И начали подъем.
Скалолазание — тяжелая, изнуряющая работа, которую следует выполнять аккуратно и методично.
— Запомните, — сказал Пошта напоследок товарищам. — Есть три кита, на которых стоит скалолазание. Три главных правила. Первое: иди ногами. Если будете подтягиваться на руках — быстро устанете, руки нужны только для того, чтобы держаться за скалу. Второе правило: всегда надо иметь три точки опоры. Две руки и нога. Две ноги и рука. Не отрывайте руку и ногу от скалы одновременно, а если пришлось — то всегда разноименные, иначе вас оторвет от скалы вашим же весом. И третье: прижимайтесь к скате, обнимайте ее, любите. Не отодвигайтесь. Чем ближе центр тяжести к скале — тем меньше требуется усилий, тем легче лезть. Ясно? Ну, с богом!
Пошта шел первым, прокладывая страховочную веревку и забивая костыли, на которые цеплял карабины для веревки. Скала поначалу оказалась простой: Пошта всего пару раз застревал, не зная, за что зацепиться, но выручал совет одного из инструкторов — не знаешь, за что взяться рукой, посмотри вниз и подумай, куда можешь поставить ногу.
Где-то на высоте четырех метров поверхность скалы, выглаженная ветрами, стала скользкой. Называется такое место «зеркало» и проходить его крайне сложно — надо ставить ногу не на упор (потому что упоров там и нет), а на трение, и пока подошва медленно скользит вниз, забрасывать руку и искать, за что схватиться.
Зацепы на «зеркале» если и встречаются, то крошечные, с монету размером. Тут на помощь пришел еще один трюк из арсенала скалолазов — если сгибать палец как обычно (как это делают все люди, когда, скажем, нажимают на спусковой крючок), руки быстро онемеют. Если же исхитриться и согнуть только сустав после первой фаланги пальца, а второй сустав наоборот, постараться выгнуть наружу, жесткость конструкции намного выше.
Иногда приходилось просто засовывать кулак в расщелину и растопыривать пальцы, чтобы хоть как-то удержаться.
Добравшись до удобного места — уступа шириной сантиметров десять, этакой скамеечки на высоте метров пятнадцати, Пошта присел отдохнуть и посмотрел вниз.
Отряд полз по скале медленно, неумело, но упорно.
Следом за Поштой карабкался Зиняк, в его обязанности входило перецеплять веревки из карабина в карабин. Потом — Костя, этот за счет малой массы тела даже не взопрел, лез себе, как муха по стеклу. Потом шел Воловик и тащил на себе беседку с профессором. Впрочем, Кайсанбек Аланович оказался не лыком шит, быстро понял все хитрости и помогал матросу, как мог, перебирая ногами и цепляясь руками.
«Вроде нормально, — оценил Пошта. — Полмаршрута уже прошли».
И тут, как назло, Костя сорвался.
Дело нормальное и обычное, без срывов не бывает скалолазания, для того и вяжутся в звенья и цепочки, страхуют друг друга.
Но у Кости это был первый раз. Вместо того чтобы расслабиться и спокойно дать веревке остановить падение, мальчишка завопил, судорожно задергался и попытался вцепиться в проносящуюся перед носом скалу.
Естественно, безрезультатно.
Костю закрутило в беседке, стукнуло пару раз об скалу, и вдобавок он вызвал небольшой обвал, ссыпав горсть мелких камней на голову Воловику, на что матрос отреагировал коротко и нецензурно.
— Ты как там, живой? — поинтересовался Пошта, глядя, как пацан болтается в метре от скалы. Костыль сидел прочно, веревка была в карабине, карабин замуфтован, причин для паники никаких.
Но Костя-то этого не знал. Он вытащил свой остро отточенный бумеранг и собрался пилить веревку.
— Ты что, идиот? — завопил Пошта.
— А ну прекратить! — присоединился мичман Зиняк.
— Вы меня не вытащите, — упрямо заявил Костя. — Я для вас — только обуза. Бросьте меня. Продолжайте экспедицию. Миссия важнее!
И вот тут матрос Воловик (вот уж от кого не ожидал Костя) продемонстрировал все богатства великого и могучего русского языка, конкретнее — матерной его составляющей, еще точнее — флотский вариант, известный как «большой шлюпочный загиб» состоящий минимум из двадцати предложений без повторения эпитетов и метафор.
Костя — да и не только Костя — аж заслушался и перестал пилить веревку, на которой висел. Воловик же, завершив тираду, снял свой флотский ремень, намотал один конец на кулак и, словно лассо, захлестнул за веревку, подтягивая Костю обратно к скале.
—  Геройствовать он вздумал, сопляк, — приговаривал матрос, отвешивая тумаки мальчишке. — Работать надо, а не самопожертвованием заниматься! Ползи давай, жертва! А то ремня выпишу будешь знать, как без команды погибать!
Дальнейший путь до вершины проделали с трудом, но без приключений. Хуже всего пришлось на последних трех метрах — стена тут нависала над землей, так называемый отрицательный угол, когда гравитация тебе не помогает, а наоборот, отрывает от скалы. Даже Пошта едва не сорвался — но вылез, закрепился и вытащил остальных.
Минут десять все просто лежали на спине, скинув рюкзаки, и смотрели в белое крымское небо. Потом подал голос Кайсанбек Аланович, как наименее уставший.
—  Уважаемый Воловик... Простите, не знаю, как вас по имени...
—  Алексей, — представился матрос. — Можно просто Леша.
—  Алексей. Если вас не затруднит. Будьте любезны. Не могли бы потом — как-нибудь, в приватной обстановке — повторить то, что говорили этому дуралею, — профессор кивнул на Костю, мальчишка густо покраснел, — на скале? Я хотел бы записать, негоже такому филологическому сокровищу пропадать.
—  Да ладно, — смутился Воловик. — Я что... Вот наш боцман — тот мог загнуть, за ним даже капитан ходил и записывал...
Посмеялись, попили воды, сложили снарягу обратно в рюкзаки. Дальнейший путь — слава богу, прямой — пролегал через яйлу крымское плоскогорье, которое больше всего напоминало Степь, если забыть, что находишься на высоте сорока метров. Судя по атласу, плоскогорье обрывалось ущельем, носившим название Дубовое, а оттуда уже рукой подать было до дороги, ведущей к Старому Крыму.
— Вроде бы дальше все просто, — прикинул Пошта.
— Э, я бы не торопился с такими выводами, — заявил Зиняк. — Это горы, а я, морская душа, горам не доверяю. Мало ли какая нечисть тут обитает...
И всю дорогу через плоскогорье Кара-Дага мичман Зиняк травил байки — про Черного Спелеолога, Белого Альпиниста, Жука-Глазоеда и неведомую зверюгу Бабайку, которой боялись даже мутанты-отдыхайки. Словом, дорога прошла весело. Рассказчик из Зиняка был великолепный, пару раз пришлось сделать привал просто для того, чтобы нахохотаться вволю.
Ближе к сумеркам вышли к ущелью.
Хорошо, что Пошта шел первым — он успел заметить, как блеснула в траве тонкая леска. Пошта замер, вскинул кулак — отряд дисциплинированно остановился. Пошта присел на корточки и проследил путь лески в ближайшие кусты.
Это была классическая растяжка — два колышка, вбитых в землю, к одному привязана граната Ф-1, леска крепится к чеке, предохранительные усики заблаговременно отогнуты. Заденешь ногой леску, и через три секунды весь отряд посечет осколками, у которых радиус разлета — метров двести, убежать не успеешь.
— Так, похоже нас тут ждали. Или не нас, без разницы. Здесь ходить опасно, под ноги смотреть внимательно, обращать внимание на все — поврежденный дерн, слишком желтая трава, странные кусты и так далее.
В ущелье Пошта нашел и обезвредил еще четыре ловушки. Одна — тоже растяжка, но с самодельной миной-«лягушкой» (та же «лимонка», подпертая снизу пружиной от автомобильной рессоры; перед взрывом гранату подкидывает в воздух метров на десять, и она убивает даже тех, кто сообразил залечь). Вторая — простейшая мина нажимного действия, алюминиевая трубка с патроном от «калаша» внутри, под капсюлем — самодельный боек. Наступаешь — и пуля отрывает полстопы. Третья — еще примитивнее, остро заточенный кусок бамбука, измазанный фекалиями. Наступил, проколол ступню, получил заражение крови и гангрену.
Четвертая — сложная система веревок, валиков и шкивов, зацепишь такую — и на голову обрушится обвал здоровенных камней.
—  Серьезно ребята относятся к собственной безопасности. — оценил матрос Воловик. — Дальше, подозреваю, будет хуже...
Поэтому на дорогу отряд выходить не стал, пошел по обочине, стараясь не шуметь и контролируя все на триста шестьдесят градусов. И не зря — за первым же поворотом их поджидал блокпост.
Блокпост представлял собой лишенный колес БТР, намертво врытый в землю и окруженный со всех сторон мешками с песком. На блокпосту курили четверо людей с оружием и в разномастном камуфляже, еще один отошел в кусты, видимо, отлить. Плевое дело для отряда, но Пошта решил блокпост обойти. Ну снимут они часовых по-тихому, не проблема, но все равно ведь смена караула обнаружит тела (или их отсутствие). Поднимут тревогу, начнут прочесывать окрестности. Оно нам надо? Нет. Поэтому стали дожидаться темноты.
—  Будем надеяться, — прошептал Кайсанбек Аланович, когда Пошта объявил свое решение отряду, — что у них нет тепловизоров.
—  У этих-то? — усмехнулся Воловик. — Да у них даже СИБЗов нет!
—  Чего-чего? — переспросил Костя.
—  Средств индивидуальной баллистической защиты, — пояснил Воловик.
—  Это он выпендривается, — вмешался мичман Зиняк. — Бронежилеты он имеет в виду.
—  Так, тихо! — шепотом скомандовал Пошта. — Сидеть тихо, ждать пока стемнеет.
—  А пожрать можно? — осведомился Воловик. — А то так в брюхе урчит, что за километр слышно.
—  Можно, — разрешил Пошта.
Открыли консервы, перекусили всухомятку. Стали ждать темноты. Пошта, измотанный длинным переходом по горам, умудрился даже задремать. Разбудил его дружеский толчок под ребра от Воловика.
— Машина, — прошипел матрос.
Потрепанный жизнью «камаз», натужно взревывая движком, подъехал к блокпосту и затормозил, зашипев гидравлическими тормозами. Ополченцы нехотя оторвали задницы от земли и приступили к досмотру, который заключался в проверке документов у водителя и откидывании тента с кузова. Последнее водитель делать категорически не хотел, а когда его под дулом автомата все-таки убедили, стало ясно, почему он так сопротивлялся. В кузове ехали свиньи — пять здоровенных зверюг по тонне весом каждая, и аромат они источали соответствующий...
— Я придумал, — зашептал Костя с энтузиазмом. — Пока они будут пропускать машину, догоним сзади по-тихому, и спрячемся в кузове, или под днищем, и проедем спокойно.
— Не отмоемся потом, — ответил Пошта. — Нет уж, лучше ножками. И как раз сейчас — самое время, пока они пытаются отжать одну свинку себе на барбекю...
И действительно, спор с водителем по поводу дорожного сбора настолько поглотил бойцов на блокпосту, что мимо них мог проскользнуть не то что отряд Пошты, а целая татарская тысяча, причем верхом.
Двинулись через кусты, цепочкой с интервалом в три метра, пригибаясь и глядя под ноги, чтобы не хрустнула сухая ветка и не вспорхнула случайно потревоженная птица.

Глава 11
ПЕРЕГОВОРЫ

Наконец, блокпост остался позади, а перед листоношами раскинулся поселок Старый Крым — крошечный даже в лучшие времена, практически безлюдный после Катастрофы, поселок нынче переживал бурный ренессанс. Ничто так не сказывается на экономике маленьких городов, как ввод войск на постой. Поселок, несмотря на поздний час, бурлил жизнью. Где-то маршировали солдаты-ополченцы, фермеры спешно возводили палатки и казармы, казаки пьянствовали по кабакам и бегали за девками (те, разумеется, визжали и старались бежать не слишком быстро), татары успели воздвигнуть походную мечеть с минаретом и внимали проповеди муллы. Где-то далеко ревели моторы тяжелой техники, по улицам ездили БТРы и грузовики с длинными зелеными ящиками в кузове.
— Ого! — присвистнул Кайсанбек Аланович. — Давненько я такого не видал. Они же готовятся к полномасштабной войне! И кто? Казаки, татары, пираты и горожане! Лебедь, рак и щука! Или нет, скорее, волк, коза и капуста... Как же им удалось объединиться?
Этот вопрос Пошту занимал в последнюю очередь. Он понимал, что вся эта силища — тысячи людей, сотни единиц бронетехники, миллионы пуль и снарядов — скоро будет обращена против его клана. Их следовало остановить. Любой ценой. Рассорить между собой, как вариант...
Он вытащил из рюкзака бинокль и внимательно оглядел Старый Крым. Больше всего патрулей и охраны было возле помпезного здания с колоннами — наверное, бывшего дома культуры или чего-то в этом роде. Пошта предположил, что там располагается штаб объединенных сил. Не зря же там припарковано с полдюжины бронированных «хаммеров».
Значит, нам туда и надо.
Вопрос: как? Просто тупо пойти по улицам, выдавая себя за добровольцев или наемников? Не проканает, патрулей до чертиков, на каждом углу проверяют документы, и если Воловик и Зиняк еще сойдут за беглых матросов-дезертиров, то Пошту вычислят сразу. А уж Кайсанбеку Алановичу и Косте вовсе туго придется, старик и ребенок — ну какие они наемники?
Значит, надо маскироваться. Под кого?
За татар мы никак не сойдем. Казаков попробуй возьми в плен, чтобы завладеть оружием и униформой. Фермеры и горожане держатся всегда кучками, все друг друга знают, незнакомцев сразу заподозрят. Пираты? Нет, у этих ребят татуировок на теле больше, чем извилин в голове.
Кого же выбрать?
Ответ пришел сам собой: среди бродящих по улицам пьяных казаков и деловитых фермеров Пошта различил до боли знакомый силуэт человека в капюшоне.
В сером капюшоне.
Сектанты Серого Света!
«Ну, голубчики, — злорадно подумал Пошта, — вот уж не думал, что буду так рад вас видеть. Очень уж у вас униформа славная».
Он через бинокль проследил, в какой дом нырнул сектант, выждал пару минут и велел отряду двигаться в ту сторону, предварительно рассредоточившись.
Костя пошел первым, вместе с Воловиком (после инцидента на скале мальчишка зауважал матроса как никогда прежде). Воловик изображал ополченца, Костя — назойливого нищего.
Потом Зиняк и профессор потащили на себе Пошту, который старательно строил из себя пьяного — заплетающиеся ноги, неясная, преимущественно матерная речь, и все такое прочее.
Благодаря этому нехитрому камуфляжу отряд добрался до дома сектантов без приключений.
У входа отряд собрался вместе, и Пошта послал Костю, как самого проворного, заглянуть в окна. Окна оказались зашторены, но парнишка, вспомнив свежеприобретенные навыки скалолазания, забрался на крышу одноэтажного домика и заглянул в слуховое окошко.
—  Молятся, — доложил он, мягко, как кошка, спрыгнув обратно. — Собрались в круг, зажгли лампадку и бормочут. Одни капюшоны видать.
—  Сколько их там? — спросил Пошта.
—  Пятеро.
—  Как раз. Надеюсь, ростом они вышли. Воловик и Зиняк — в окна. Костя — через крышу. Мы с профессором ломимся через парадный вход. Без стрельбы — услышат. И без поножовщины — перепачкаем балахоны кровью. Поэтому только рукопашка. И желательно не убивать.
—  Чего это? — удивился Зиняк. — Тебе их жалко, что ли?
—  Нет, — сказал Пошта. — Мне их более чем не жалко. Но я привык не убивать людей просто так, без особых на то причин. Ясно?
—  Ясно.
—  Тогда за дело.
Пошта выждал две минуты, пока его бойцы занимали позиции, а потом нагло и требовательно постучал в дверь, сначала кулаком, а потом — ногой. Через какое-то время из-за двери робко спросили:
— Кто там?
— Открывайте, патруль! — рявкнул Пошта. — Проверка документов!
— Мы мирные люди, — залепетали из-за двери. — Религиозная община...
— Открывайте! — крикнул Пошта. — А то вышибу дверь к чертям собачим! Подхорунжий, неси взрывчатку!
―  Не надо взрывчатки! — испугался сектант. — Сейчас-сейчас, открываю, минуточку.
Загромыхали многочисленные засовы, и дверь со скрипом приоткрылась. Пошта тут же саданул по ней ногой, дверь распахнулась и сбила сектанта с ног. Пошта ворвался в помещение, оставив профессора, как говорится, «на шухере». Тут же раздался звон разбитого стекла — Зиняк, Воловик и Костя приступили к штурму.
Скрутить и вырубить пятерых противников — не такая уж и легкая задача, даже если преимущество внезапности на стороне нападающих. Того незадачливого сектанта, что открывал дверь, Пошта схватил за капюшон и что было силы приложил головой об стенку, сведя таким образом число противников до четверых.
Потом он проскочил через короткий коридор и кувырком вкатился в центральную комнату, исполнявшую роль места для богослужений (если этим словом можно назвать поклонение Серому Свету). Испытав короткий приступ дежа-вю — он уже бывал в святилище сектантов в Бахче-Сарае — Пошта встряхнул головой и приступил к делу.
По большому счету, чтобы привести человека в бессознательное состояние, нужно воздействовать на головной мозг, либо напрямую, либо перекрыв к нему доступ кислорода. Проще говоря, надо либо бить по башке, либо душить, стараясь пережать обе сонные артерии, но не сломать дыхательное горло.
Ближайшего сектанта Пошта сбил с ног подсечкой, захватил в «гильотину», сам упал на спину, обхватил серую тушу ногами и прогнулся назад, запихивая свое предплечье под подбородок врага. Сектант задергался, захрипел и вырубился.
Зиняк отдал предпочтение ударной технике: ворвавшись в окно, он рубанул серого предплечьем по затылку, а потом для верности ударил туда же локтем. Серый балахон обмяк, сектант упал.
Воловик для начала врезал противнику под дых, в солнечное сплетение — серый сложился вдвое, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, не в состоянии даже закричать — и Воловик отправил его в нокаут классическим апперкотом.
Костя же, спрыгнув на своего клиента сверху, повис у того на спине, обхватив руками за шею и ногами — за корпус, заплел руки в хитром захвате «мата леон» и сосредоточенно душил. Руки у мальчишки были тонкие, и работали не хуже удавки. Через пару секунд схватка была закончена.
Еще около двух минут ушло на то, чтобы раздеть сектантов и примерить их балахоны. Огромные капюшоны прекрасно скрывали лица, просторный покрой одеяний позволял спрятать под ними любое оружие вплоть до гранатомета.
—  Что с ними делать? — поинтересовался Воловик, кивнув на белые дряблые тела раздетых сектантов. Воняло от них, как от козлов. — Добьем?
Пошта покачал головой. Причин любить сектантов Серого Света у него не было, но резать беспомощных людей, как баранов... Он все-таки был листоноша, а не отморозок какой-нибудь.
—  Связать. Упаковать. Кляпы в пасть и пусть валяются. Придут их собратья — развяжут.
Последний балахон Пошта вынес профессору. Кайсанбек Аланович нехотя его напялил и тут же стал неотличим от остальных членов отряда.
—  А сейчас медленно и осторожно идем к штабу, — скомандовал Пошта. — В режиме молчания, общаемся жестами. На вопросы посторонних не отвечаем.
Впрочем, последнее напутствие оказалось лишним. От серых в Старом Крыму сторонились даже пьяные казаки, поэтому до штаба отряд добрался без приключений.
Внутрь они тоже проникли без особых сложностей: у часовых на входе при виде серых балахонов вытянулись лица, они чуть ли не взяли под козырек и опасливо, суеверно скрестив пальцы, посторонились. Видимо, сектанты в Старом Крыму уже успели заработать себе вполне определенную репутацию.
Отряд занял места в зале штаба (бывшем концертном зале провинциального дома культуры) как раз посередине между входом и сценой, где стоял круглый стол и кресла для заседающих. Из окна было видно, как подъезжают кортежи самых могущественных людей Крыма, объединившихся, чтобы уничтожить клан листонош.
Первым прибыл гетман Дорошенко. Причем прибыл с помпой, верхом на гнедом жеребце и в окружении отряда личной охраны — тоже на конях, причем исключительно вороной масти. Сам гетман был облачен в традиционные красные шаровары, вышиванку и бронежилет. На боку у него болталась кривая сабля, на поясе висела деревянная кобура с древним «маузером», а на бронежилете, подцепленные прямо к стропам «моле», колыхались с полдюжины гранат.
Войдя в зал, гетман Дорошенко обнаружил, что он первый, и всем своим видом выразил недовольство. Тем не менее торжественно промаршировал к сцене, бренча шпорами, и занял самое большое и помпезное кресло, смахивающее на трон.
Хан Арслан Гирей Второй приехал на БРДМ, в который была запряжена шестерка коней-тяжеловесов, их еще называют першеронами. Из охраны при нем был лишь один янычар с М-4 на одноточечном ремне, да рядом суетился жирный евнух в расшитом халате. Впрочем, шитье халата блекло по сравнению с роскошью одеяний самого Арслана Гирея Второго: от золота на одежде болели глаза, и даже тюбетейка сверкала алмазами и сапфирами не хуже мигалки.
Хан занял место напротив гетмана Дорошенко и принялся играть с ним в гляделки, играя желваками.
Потом прибыл Главный Управитель Вольного города Симферополя, он же — глава Союза Вольных Городов Крыма, некто Волобуев — невзрачный, серенький человечек в сереньком же костюме и безвкусном кричащем галстуке. Этот был вообще без охраны, руководствуясь принципом «никому не нужен — никто и не убьет». Должность Главного Управителя была выборной, выборы проводились раз в месяц, и смысла убивать именно этого человечка не было никакого. Ну убьют, горожане следующего выберут...
Управитель Волобуев присел на самый дальний стул и постарался не отсвечивать.
Явление пиратского короля Рыжехвоста было достойно пера художника-баталиста. Сначала в зал вошел конвой — донельзя колоритные пираты в банданах, кожаных жилетах, кожаных штанах и драных тельняшках. Парочка пиратов были одноглазыми, и на кожаных нашлепках, закрывающих отсутствующий глаз, красовался «веселый роджер». Один был, согласно канону, одноногим, и ковылял на деревянном костыле. Следом явился сам Рыжехвост. В ухе его сверкала серьга с бриллиантом, шею украшало ожерелье из засушенных человеческих ушей, эфес абордажной сабли бы инкрустирован изумрудами и рубинами, а мускулистые руки от запястий и до плеч покрывала замысловатая татуировка — с русалками, драконами, якорями, голыми девками и игральными картами. Пресловутый же рыжий хвост, которому пират был обязан своим прозвищем, был заплетен в толстую косицу, к которой пират прикрепил хвост натуральный, тоже рыжий, но лисий.
Пират вальяжно развалился на первом попавшемся кресле и громко спросил:
—  Ну что? Все собрались? Можем начинать!
—  Позвольте, — робко возразил Волобуев, — а кто назначил вас старшим на этом собрании?
—  Я и назначил, — хохотнул Рыжехвост. — Пока вы тут сидите, языки проглотив! Поехали, братья, пиво греется, девки томятся! Чего тянуть-то?
— Не возражаю, — сухо ответил гетман Дорошенко.
Хан Арслан Гирей Второй кивнул. Только тут Пошта заметил на рукаве роскошного ханского халата черную ленту. Хан носил траур, скорбел по любимым женам.
— Итак, — продолжал Рыжехвост. — В Джанкое объявлено перемирие. Взять цитадель наскоком не удалось. Глава клана листонош предложил переговоры. Мы согласны на переговоры?
— Согласны, — по очереди кивнули Дорошенко, хан и Волобуев.
— Прежде чем пригласить сюда этого... как бишь его, — сделал вид, что не помнит, Рыжехвост, — А, точно, Филателиста, хотел бы спросить у вас, коллеги. А не проще ли отрубить этому мутанту голову и отправить ее в Джанкой, дабы листоноши поняли, что с нами шутки шутить не следует?
— Не проще, — возразил гетман Дорошенко. — Во-первых, это нарушение условий перемирия. Убийство парламентера. А во-вторых, в голове Филателиста есть некая информация, которая, как я полагаю, и послужила причиной ныне происходящего конфликта.
— Не знаю, как там насчет информации, — скривился хан Арслан Гирей Второй, — а для меня причиной конфликта послужила смерть моих жен от рук вероломных убийц. И я бы с превеликим удовольствием отрезал бы Филателисту не голову, а другую часть тела, после чего взял бы его к себе на работу. В гарем. Евнухом.
— Ну, господа, — попытался вразумить всех Волобуев. — Это эмоции. А у нас, между прочим, война. А война — занятие не из дешевых. Если не получается ее быстро выиграть, может быть, лучше ее прекратить?
— Торгаш, — сплюнул сквозь зубы гетман Дорошенко, и с ним согласились и хан, и король.
—  Но господа! — возмутился Волобуев. — Не вы ли просили Союз Вольных Городов Крыма профинансировать ваши военные кампании? Патроны, дизельное топливо, бронежилеты. Я понимаю, дело нужное, нужное всему Крыму, хватит терпеть этих мутантов, но мы же не можем платить вечно! Тем более что мы были вынуждены мобилизовать почти всех трудоспособных мужчин!
—  Тихо! — хлопнул рукой по столу Рыжехвост. — Отставить торг! Не на базаре! Будем говорить с Филателистом, или секир-башка ему сразу?
Главы объединенных сил задумались и по очереди заявили: мол, отчего бы не поговорить? Чувствовалось, что при всем своем военном энтузиазме, и татары, и казаки, и пираты, не говоря уже о горожанах и фермерах, листонош все-таки побаиваются. Вон, цитадель Джанкой уже сколько взять не могут, а что будет, если казнить главу клана? Вдруг листоноши решат отомстить?
—  Введите Филателиста, — распорядился Рыжехвост.
Может быть, конвоиры из оцепления парламентера и верили в то, что Филателиста «ввели» именно они — но со стороны это выглядело совсем иначе. Филателист, пуще прежнего поседевший и изрядно похудевший — лицо стало острым, изможденным, и в то же время хищным, — шел первым, уверенно и размашисто, гордо подняв подбородок, а за ним семенили ополченцы, с трудом поспевая за длинными шагами главы клана листонош.
—  Вечер добрый, — поздоровался Филателист, одним прыжком вскочив на сцену и оставив конвоиров позади. — Если он, конечно, добрый. Ну что, друзья мои, будем договариваться?
—  О чем с тобой, собака, договариваться?! — взвился татарский хан. — Ты моих жен убил!
—  Моих казаков убил!
—  Водопровод отравил!
—  Корабли потопил!
Следом за начальством загудела и толпа, собравшаяся в зале. Ненависти к листоношам тут накопилось столько, что хоть в бутылки собирай и продавай. Народ собрался хоть и разномастный, но галдел в унисон: бей мутантов, надоели, сволочи, наших бьют, месть, месть!
Пошта украдкой огляделся из-под капюшона (пока Филателист терпеливо пережидал всплеск ненависти) и обомлел. Среди толпы он увидел знакомое лицо.
Сургуч. Листоноша из числа приближенных Филателиста. Специалист по особым поручениям. Почему-то в пиратском прикиде и с пиратской же саблей.
Неужели это он и есть — тот самый предатель, о существовании которого Пошта начал догадываться еще во время первого штурма Джанкоя?
Да нет. Не может быть. Не мог старый лис Филателист пригреть такую змею у себя под носом. Скорее, Сургуч тут с тайной миссией, шпионит или прикрывает главу клана.
Успокоив себя таким образом, Пошта перевел взгляд на своего командира.
Тот поднял руку и, дождавшись тишины, заявил:
— Нас оболгали. Нас подставили. Нас хотят уничтожить.
Очередной взрыв негодования был короче — всем хотелось узнать, что листоноша скажет дальше.
— Подумайте. Дайте себе труд хоть на секунду — задумайтесь. Зачем? — вещал Филателист со сцены. — Зачем нам делать все то, что нам приписывают? Убивать ханских жен. Топить пиратские корабли. Резать казацкие разъезды. Травить водопровод Симферополя. Зачем?! Наш клан с момента своего возникновения трудился на благо Крыма. Восстанавливал связь. Налаживал контакты. Возрождал цивилизацию. И вдруг — волна бессмысленной жестокости.
— Потому что вы мутанты и ненавидите нормальных людей! — выкрикнул кто-то с места.
Филателист выкрик проигнорировал.
— Кому выгодно уничтожение клана листонош? — спросил он. — Кто выиграет, если остров Крым опять погрузится в пучину средневековья, лишится связи, лишится торговых путей и надежды на восстановление цивилизации?
Толпа притихла.
—  Что вы предлагаете? — робко спросил Волобуев, раздавленный авторитетом Филателиста.
—  Я предлагаю сделать перерыв. Дать людям подумать. В том числе и вам, господа главнокомандующие. Переспать с этой мыслью, как говорится. А потом – прекратить эту бессмысленную войну, пока она не переросла в ту фазу, когда месть за падших товарищей затмевает собой изначальные причины войны.
В зале повисла гнетущая тишина. Все-таки Филателист, как с удовольствием отметил Пошта, умеет завоевывать внимание аудитории. И ведь не побоялся, старый черт, сунуться в одиночку в самое логово врага. Ну, или почти в одиночку, если допустить, что Сургуч его страхует.
—  Кажется, — прошептал из-под капюшона Кайсанбек Аланович, — ему удалось. По крайней мере самые горячие головы подостыли. Конечно, глупо предполагать, что одной пламенной речью обойдется, но было бы крайне интересно, о чем Филателист и эта разношерстная компания будут общаться в кулуарах, без свидетелей.
—  Боюсь, туда нас не пустят, — пробормотал Пошта.
—  Значит, так! — Рыжехвост встал и рявкнул во вест голос: — Объявляется перерыв! Президиум удаляется для закрытого обсуждения!
«Надо перехватить Филателиста до того, как он уйдет в комнату для тайных переговоров», — сообразил Пошта. Другого шанса может и не быть.
Пошта встал и двинулся наперерез Филателисту. Того якобы конвоировали, а на самом деле — уважительно провожали в сторону дальней двери, ведущей, очевидно, в тот самый закрытый зал заседаний. Пошту в сером балахоне попытались остановить, но листоноша оттер ополченца плечом и осенил остальных сложным жестом, который только что сам и выдумал.
— Именем Серого Света, — пробормотал Пошта зловеще, — предлагаю вам, глава клана листонош, совершить таинство причастия перед важной беседой.
Ополченцы-конвоиры все как один начали суеверно плеваться через плечо, а Филателист, несколько офигев от такой дерзости, приготовился раздавить жалкого сектанта всей мощью своего авторитета. Но Пошта приподнял капюшон, показал Филателисту свою физиономию и подмигнул. Лицо у главы клана вытянулось, и он проворчал что-то:
— Ладно, ладно, таинство так таинство... Где бы мы могли уединиться, уважаемые?
Место для совершения таинства нашлось в крошечной комнатушке, служившей кладовкой. Пошту и Филателиста оставили наедине. Пошта запер дверь, для верности подпер ее шваброй и начал было что-то говорить, когда Филателист сгреб его своими ручищами за грудки и оторвал от пола:
— Ты что здесь делаешь?! — прошипел рассвирепевший глава клана листонош. — Ты где должен быть?!
— Успокойтесь, — попытался вразумить взбесившегося старика Пошта. — И поставьте меня на землю. Я все объясню.
Филателист наконец-то отпустил листоношу, от поправил балахон и начал сбивчиво говорить:
— У меня есть предположение... точнее, гипотеза... я еще в Джанкое заподозрил... — Перед тем, как сказать самое страшное, Пошта замялся. Такого обвинения еще никогда не звучало в клане листонош. — Среди нас есть предатель.
— Что-о?! — округлил глаза Филателист.
— Кто-то в клане работает против нас. Не знаю, на кого, в чьих интересах... Но уж очень много информации утекает наружу. Враги знают каждый наш шаг, постоянно нас опережают. Мы попадаем из ловушки в ловушку, да еще и эта череда дурацких подстав, после которых на нас ополчился весь Крым...
Филателист недоверчиво покачал головой.
—  Бред, — заявил он безаппеляционно. — Не может быть. Мы же — листоноши. Это у нас в крови, в ДНК, в наших генах и в наших способностях. Листоноша не может перестать быть листоношей, как волк не может перестать быть волком.
—  Но и волки превращаются в собак, — подметил Пошта. — И среди таких мутантов, как мы, могут случиться выродки.
—  Не может этого быть, — Филателист, мрачнее тучи, присел на какую-то коробку и огладил усы. — Не верю. Если такое случилось — тогда все зря. Весь наш клан, вся борьба за возрождение цивилизации.
«Ох, лукавишь, старый лис, — подумал Пошта. — Красивые слова говоришь, а сам шпиона Сургуча к ополченцам небось не вчера заслал, давно он тут под прикрытием тусит, слишком уверенно себя чувствует...».
—  Ты мне, Пошта, лучше скажи, какого хрена тебя в Старый Крым занесло? Тебя с какой миссией отправляли? И куда? В Керчь и на Карадагскую биостанцию, так? А ты, доброхот энергичный, на что время тратишь? А?
—  Я хотел очистить имя клана, — твердо ответил Пошта.
—  Балбес! — сплюнул в сердцах Филателист. — Да если мы не доберемся до бункеров первыми, не будет больше никакого клана! И никакого Крыма, вероятно, тоже не будет!
Пошта понурился.
—  Как далеко вы продвинулись в своей экспедиции, пока вас не потянуло на подвиги?
—  Не знаю.
—  Как это — не знаю? — изумился Филателист.
—  Я Бандерольку с Телеграфом и доктором Стасом отправил в Керчь, на связь они пока не выходили, поэтому о прогрессе не осведомлен, — доложил Пошта.
—  Та-ак, — зловеще протянул Филателист. — И кто такой этот доктор Стас?
—  Севастопольский военный врач. С атомного крейсера «Адмирал Лазарев». Хороший мужик, надежный.
—  А где Штемпель, профессор в конце концов?
—   Штемпель погиб. Еще в Советском. Прикрывая наш отход. Мутанты-нетопыри.
Филателист вздохнул. Еще одним листоношей стало меньше в Крыму... Слишком быстро они уходили — надежные друзья и товарищи.
—  Слыхал, — сказал глава клана неформально, по-дружески, — у Контейнера племяша похитили. Помнишь пацаненка с бумерангом? Того самого. И кто похитил — неясно, выкупа не требуют, условий не ставят. Прямо из Джанкоя, как — ума не приложу.
Пошта замялся.
—  Ну, вообще-то он сам сбежал, Костя-то, — виновато сообщил Пошта. — С нами. В экспедицию.
—  Да ну? — хлопнул себя по коленям Филателист. — Ай да Костя, ай да сукин сын! Весь в дядьку пошел! Ну, хоть одна хорошая новость за сегодня, жив, негодяй! А чего ж вы его обратно-то не вернули?
—   Времени было жалко, да и пацан толковый...
—  Ну да, ну да, — покивал Филателист. — Может, оно и к лучшему. Всяко безопаснее, чем сидеть в Джанкое под бомбами и испытывать на себе гнев Контейнера. Где он, пацан этот? Куда пристроили?
—  В актовом зале сидит, в сером балахоне...
—  Что-о?! — Филателист аж привстал. — Ты притащил ребенка в это змеиное логово?!
—  У меня не было выбора, — начал оправдываться Пошта.
Филателист горестно вздохнул.
—  Ох и времена настали! Уже и дети воюют... Ладно, Пошта. Слушай меня внимательно. Твоя миссия — важнее всего на свете. Важнее тебя, меня, Кости, всего клана листонош. Ты должен во что бы то ни стало добраться до бункеров. Ты и Бандеролька, раз уж вы разделились. Проникнуть в них, добыть содержимое и сделать все, чтобы оно не попало в руки таким, как эти придурки — Рыжехвост, Дорошенко, Арслан Гирей и прочие Волобуевы.
Сделав паузу, Филателист опять погладил свои знаменитые усы.
—  Здесь я уж как-нибудь сам разберусь, — продолжил он. — То, что противников много, иногда играет на руку не только им. Слишком глубоко гнездятся корни ненависти в их сердцах. Пираты ненавидят татар, татары — казаков, казаки презирают горожан, те, в свою очередь, боятся, а значит — ненавидят пиратов. Ты замечал, что в основе ненависти всегда лежит страх? В первую очередь — страх непонятного, чужого. Молится не так — враг. Кожа другого цвета — враг. Говорит на другом языке — архивраг! Нет, эти ребятки каши вместе не сварят. Нервы они нам, конечно, под Джанкоем знатно потрепали, но цитадель взять не смогли. Я так думаю, что за пару деньков челночной дипломатии рассорю я всю эту гопкомпанию к чертовой матери.
Филателист самодовольно хмыкнул, а Пошта подумал: этот может.
—  Ты же, брат Пошта, отправляйся туда, куда шел — на Кара-Даг. Самый короткий путь лежит через Коктебель, но будь осторожен, по слухам, там активизировались морские гады, подводные мутанты выбрались на берег и бесчинствуют там. Когда дойдешь до Кара-Дага, найди батискаф, профессор Кайсабек Аланович должен разобраться, как им управлять. И спускайся в бункер, не медли...
—  Я все понял, — кивнул Пошта. — Я все знаю. Но у меня сердце кровью обливается при мысли, что я оставлю вас здесь одного, среди врагов.
—  Иди-иди, брат, — усмехнулся Филателист. — Я ведь тоже листоноша, а значит, все будет хорошо.
Когда Пошта и Филателист выбрались из кладовки, в коридорах дома культуры (ныне — штаба ополчения) царила нездоровая суета. Конвоиров отчитывал немолодой казак — «как это потеряли? Какой еще к чертям сектант забрал?», публика, жаждущая продолжения спектакля, нервничала, личная охрана пиратского адмирала повздорила с казаками, которые, в свою очередь, задирали татар... Обстановочка была — как открытая бочка с бензином, только спичку кинь.
Вдобавок в зале прибавилось серых балахонов — наверное, адепты Серого Света, теперь уже настоящие, пошли искать пропавшие комплекты униформы.
—  Так, — оценил ситуацию Филателист. — Пойду я переговоры переговаривать. А ты давай-ка сматывайся отсюда, пока тебя не разоблачили, сектант липовый. И отряд уведи. А то устроите тут драку — и все переговоры коту под хвост.
—  Служу Серому Свету... — пробормотал Пошта и пошел пробираться к своим.
На полпути его схватили сзади за рукав — неагрессивно, но требовательно.
— Стоять, сволочь сектантская!
Пошта обернулся, не поднимая головы. Из-под низко опущенного капюшона видны были только ботинки обидчика.
—  Что вам было надо от Филателиста? — спросил назойливый незнакомец.
—  Именем Серого Света, — забормотал Пошта, готовясь лягнуть противника в пах.
Но тут с него сорвали капюшон, и Пошта осознал, что стоит нос к носу с братом листоношей по имени Сургуч.
—  Пошта? — изумился тот.
—  Тише, — прошипел Пошта, натягивая капюшон обратно. — Не шуми, Сургуч.
— Ты что тут делаешь?!
—  То же, что и ты, — ответил Пошта. — Выполняю тайную миссию. А ты мне мешаешь.
— Понял, — сказал Сургуч. — Расходимся.
Листоноши синхронно развернулись и пошли в разные стороны: Пошта к своему отряду, а Сургуч (как предположил Пошта) — негласно охранять Филателиста.
—  Уходим, — сказал Пошта своим. — Быстро, но тихо.
—  А как же переговоры? — осведомился голосом профессора Кайсанбека Алановича один из серых балахонов.
—  Без нас разберутся, не маленькие. Нам надо двигаться в Коктебель, а оттуда — в Кара-Даг.
—  По морю пойдем? — с надеждой спросил самый маленький балахон, висящий складками на тощей фигуре Кости.
—  Нет. Поверху. Через горы.
—  Опять! — заныл Костя. — Не хочу в горы, хочу в море.
—  Молчать! — чуть повысил голос Пошта. — И идти за мной. Сейчас нам надо выбраться из толпы, никого не убить при этом и не попасться настоящим сектантам на глаза. Поэтому — отряд, за мной тихим шагом марш!

Часть 2
И ГРЯНУЛ ГРОМ…

Глава 12
РЕСПУБЛИКА КАЗАНТИП

Озеро Акташское, отмеченное на карте, не просто обмелело — оно перестало существовать. «Мародер» вскарабкался на очередной холм, и взглядам команды предстало странное унылое зрелище. Вода ушла, оставив грязь. Серые наплывы местами бурлили — это на дне били грязевые фонтаны. Воняло сероводородом, ветер казался горячее, чем прежде. Густые испарения бывшего озера туманили воздух, и противоположный берег не просматривался.
—  Интересно, здесь есть лес? — пробормотала Бандеролька.
—  И мне интересно, — согласился Телеграф. — На нашем запасе мы не просто до Керчи не доедем — к Ленино не вернемся. Еще километр-другой — и все.
—  Значит, пойдем пешком. Невеликое расстояние — пятьдесят километров. Листоноша ты или как?! На нас такая миссия возложена, а ты готов остановиться в полушаге от цели, когда Пошта там рискует жизнью!
—  Успокойся, Бандеролька, не кипятись. Я разве сказал, что не дойдем? Я сказал, что не доедем. А сейчас мы попробуем в Щелкино добраться.
Вдоль грязевого озера — по левому его берегу, потому что правый был сильно заболочен — они двинулись к городу. Довольно густой вонючий туман по-прежнему заслонял обзор. Леса не было, даже намека на деревья. Даже вездесущая крымская трава, живучая и жесткая, здесь не росла — только серая растрескавшаяся почва под колесами и серая же булькающая грязь внизу.
Места унылее Бандеролька и представить себе не могла.
Внезапно с обеих сторон от «Мародера» показалось море. Бандеролька ойкнула и потянулась за картой.
—  Перешеек, — объяснил Телеграф, — он всего-то полтора километра в ширину был до Катастрофы, а сейчас, может, и того меньше.
Они одолели невысокий перевал и оказались в долине, окруженной холмами.
На дне этого естественного котла виднелись остатки сооружений и, как ни странно, целое кладбище автомобилей всех эпох и мастей. Кузова и крыши проржавели — наверное, зимой здесь дули недобрые сильные ветра.
—  А деревьев по-прежнему нет, — заметил Телеграф, — ни одного бревнышка. Придется «Мародера» тут оставлять, а дальше — пешком.
—  Может быть, бензин найдется? — предположила Бандеролька. — В любом случае, давайте вниз.
Телеграф послушался, и джип, шурша по грунтовке, пополз вниз. Ветер стих, моря уже не было видно. Жара стояла липкая, душная, у Бандерольки даже голова закружилась. Воздух на дне долины дрожал, и откуда-то доносились странные ритмичные звуки, будто били молотком по листу железа. «Наверное, хлопает незакрытая дверца, — успокоила себя Бандеролька, пристально вглядываясь в приближающееся кладбище автомобилей, — хотя... нет же ветра!».
Та же мысль посетила доктора Стаса.
—  Ну-ка стой, Телеграф, — попросил он, — не нравится мне это кипешение. И откуда здесь взялись автомобили?
—  Остались после Катастрофы, наверное, — предположил Телеграф, но двигатель заглушил.
—  Да за столько лет и в здешнем климате они рассыпались бы к чертовой бабушке! Значит, кто-то их сюда свез. Не жалея на это времени и сил. А если кто-то этим занимается, значит, ему это зачем-то нужно.
—   Логично, — согласился Телеграф. — Но не обязательно нас подстерегает опасность. Хотя, конечно, лучше перебдеть. Я бы предложил оставить автомобиль и прогуляться, но не хочется ценные вещи без присмотра бросать. Поэтому просто подъедем поближе. Если кто-то стаскивает сюда автомобили, у него вполне может найтись топливо в обмен на тушенку.
Доверились опыту Телеграфа. Автомобиль подкатил к первым брошенным машинам — и замер.
Бандеролька аж привстала, чтобы лучше разглядеть.
Свалкой это место язык не повернулся бы назвать, скорее, правда, кладбищем автомобилей — машины не были брошены кое-как, а стояли упорядоченно, и между рядами оставалось достаточно места, чтобы проехать. Вблизи в расстановке прослеживалась определенная система: по цветам — от более темного к более светлому, по размерам — на окраине оказались крохотные машинки, Бандеролька раньше таких и не видела, на одного или двух пассажиров. На земле остались отпечатки шин.
—  Ничего себе, кто-то заморочился, — пробормотала она.
Неведомый коллекционер почему-то не казался опасным. Кто-то собирает крышечки от пивных бутылок, кто-то — книги, кто — приключения, ножи, пистолеты. А вот тут человек машины собирает. Похвальное и мирное занятие, если разобраться.
—  Поедем посмотрим? — спросил Стас.
—  Постоим подождем, — в тон ему откликнулся Телеграф. — Сейчас хозяин к нам сам пожалует, вот увидишь.
Он был прав: по прямой, между рядами машин, к ним спешил невысокий темноволосый бородач в рубахе с вышитым воротом.
—  Добро пожаловать в мой музей! — издалека крикнул он. — Прошу опустить оружие! На Казантипе царит мир, не будем его нарушать!
Только после этих слов Бандеролька заметила, что их небольшой отряд ощетинился стволами — совершенно автоматически — и устыдилась. Вот так и теряют последние капли человечности, превращаются в зверей, всегда готовых к убийству и только к убийству же и годных.
Она поспешно опустила винтовку и крикнула в ответ:
—  Извините! Мы — листоноши! Мы не причиним вам вреда.
Мужчина приблизился, и Бандеролька поняла, что это — не борода, а противогаз, а вышитая рубаха надета поверх защитного костюма.
—  Валентин Валентинович, — представился мужчина, — хранитель музея и Республики Казантип. Вы привезли машину на обмен? Это хорошо.
—  Н-нет, — Бандеролька в нерешительности оглянулась на спутников и поняла, что переговоры вести предстоит именно ей. — На самом деле мы искали топливо.
—  Бензин, дизель?
—  Дрова, — она почувствовала, что краснеет.
Хранитель наклонил голову к плечу, стекла противогаза насмешливо блеснули.
—  Милая барышня, вы считаете, что автомобиль ездит на дровах?
—  Этот — да. Его переделал изобретатель в Феодосии.
—  Так вы из Феодосии? Это хорошо. Может быть, пройдем в помещение? Вам, я вижу, радиация не страшна, это хорошо. Но мне бы не хотелось умереть от лучевухи на старости лет.
—  Я вещи не оставлю, — пробурчал Телеграф, поудобнее устраиваясь на водительском сидении. — Может, у вас и правда тут мир и хорошо, но сопрут запасы — и что мы делать будем? Нет уж.
—  Оставайся, — решила Бандеролька. — А мы со Стасом прогуляемся. Интересно же.
—  Жду вас до заката, потом всех перестреляю. Понятно, Валентин Валентинович?
—  Экий вы недоверчивый. Это хорошо. Но я верну вам молодых людей задолго до заката.
Бандеролька со Стасом выбрались из джипа. Доктор не стал разоружаться, только убрал пистолет в кобуру. Сама она честно оставила в автомобиле все, кроме ножа.
—  До заката, — напомнил в спину Телеграф.
Бандерольке показалось, что он перегибает палку: хранитель выглядит достаточно безобидным, а его поведение — логичным. Люди, если они не мутировали, не способны выдерживать воздействие радиации. Валентин Валентинович сначала шел прямо, потом свернул на перекрестке — за очередным рядом машин оказалась дощатая будка совершенно ненадежного вида. Стас указал на сооружение и покрутил пальцем у виска: этот ящик не мог защитить даже от жары или холода... Хранитель открыл дверь и сделал приглашающий жест. С облегчением Бандеролька увидела, что будка выстроена над люком, ведущим, видимо, в настоящее убежище.
Все подземные бункеры похожи друг на друга.
Валентин Валентинович повозился с запорным механизмом, люк открылся. По лестнице они спустились в небольшой тамбур, где пришлось раздеться и принять дезактивирующий душ, и только потом через низкую, но тяжелую дверцу, Бандеролька, Стас и хранитель попали в коридор собственно убежища.
Далеко гостей не повели, и представить, насколько велик бункер, Бандеролька не могла. Похоже было, что он совсем крошечный, рассчитанный на небольшую команду или семью.
—  Прошу. — Валентин Валентинович включил свет.
Они стояли на пороге библиотеки. Меньше всего ожидаешь в бункере встретить библиотеку с настоящими бумажными книгами! Или их собрали еще до Катастрофы, или же кто-то долго возился, дезактивируя их. Бандеролька сразу прониклась симпатией к Валентину Валентиновичу.
Без противогаза и защитного костюма хранитель оказался пожилым мужчиной, сутулым, но не полным, с редкими темными волосами и небольшой бородкой-эспаньолкой. Глаза его светились умом и ехидством.
—  Вам нравится? Это хорошо.
Белую вышитую рубаху он сменил на черную.
—  Присаживайтесь.
Бандеролька с доктором устроились рядом на потертом кожаном диване. В библиотеке чудесно пахло старой бумагой и почему-то табачным дымом. Курить в бункере мог только крайне беспечный человек, поэтому Бандеролька решила, что аромат ей почудился.
—  Вот, извольте видеть, мое скромное собрание. Если в мире и есть, ради чего жить, то это, конечно, книги и автомобили.
—  Можно я посмотрю? — Бандеролька нерешительно приподнялась.
—  Конечно, милая барышня! Конечно!
Книги Бандерольку удивили. Они оказались похожими — яркие переплеты, картинки с воинственными, но обаятельными девушками в длинных платьях и с мечами. Некоторые девушки были полуобнаженными. Названия ничего Бандерольке не говорили: «Ведьма в законе», «Трудно быть ведьмой», «Ведьмак на обочине», «Ведьмам здесь жить» и прочее, и прочее.
—  А почему — ведьмы?
—  Люблю, — коротко ответил Валентин Валентинович. — Ведьмы, драки — это хорошо!
Слегка разочарованная, Бандеролька вернулась на место.
—  А почему машины? Вы их тоже коллекционируете?
—  Именно так, милая барышня, именно так! Кстати, если не секрет, как вас зовут?
Доктор и Бандеролька представились.
—  Бандеролька? — поразился Валентин Валентинович. — Весьма необычное имя!
—  У нас просто так принято: моего друга зовут Пошта, в машине остался Телеграф... Ну, так принято. Символ.
— Ясно-понятно, — неожиданно Валентин Валентинович произнес одну из любимых присказок Пошты. Бандеролька почувствовала в этот момент, как по коже пробежали мурашки. — Я особо не интересуюсь современными обычаями и традициями. Раз сейчас модны такие имена, то кто я такой, чтобы судить.
Он поднялся и начал прохаживаться по библиотеке.
—  Например, совсем недавно я узнал, что здесь неподалеку была заброшенная недостроенная атомная станция. Но что толку от этих знаний? Не буду же я жить в отсеке, предназначенном для реактора. Или вот, например, я прочитал про Республику Казантип. Мысль показалась не лишенной смысла, поэтому в силу своих возможностей я решил воспроизвести благое начинание. Республика — это хорошо. Это свобода, это — мир. Лето и счастье. Сюда приезжали на автомобилях — и я начал собирать автомобили. Однако это тоже было практически лишено смысла.
—  А как вы их собираете? — очнулся заскучавший было Стас. — У вас есть топливо?
—  У меня есть упряжка выносливых мулов. Топлива у меня, увы, нет.
Бандеролька с доктором переглянулись, даже не пытаясь скрыть разочарование. Выносливые мулы им бы ничем не помогли.
—  Нам нужно в Керчь, — вздохнула Бандеролька, — и кончилось топливо. Отсюда можно как-то добраться?
—  Пешком или на дрезине по рельсам. Завтра утром как раз поедут на дрезине, думаю, вас возьмут.
—  Кто поедет? — поразился Стас.
—  Как — кто? Молодежь. Молодежь — это хорошо. Без молодежи Республики бы не было. Оставайтесь сегодня на дискотеку, — посоветовал Валентин Валентинович. — Все равно засветло до Керчи не доберетесь, а ночевать в чистом поле — плохая идея. Завтра с ребятами поедете, по времени только выиграете.
—  Ладно, — неохотно согласилась Бандеролька. — Доверимся вашим советам.
—  И это хорошо! — воскликнул Валентин Валентинович, достал из кармана брюк мятую сигаретную пачку и с удовольствием закурил.

* * * 

Уговорить Телеграфа остаться оказалось делом непростым: листоноша ото всюду ждал подвоха. К тому же, он категорически не хотел оставлять «Мародер» на хранение Валентину Валентиновичу. Бандеролька подозревала, что Телеграф просто был не готов превратиться из автомобилиста в пешехода, вот и привередничал.
—  Вы поймите, — убеждал его Валентин Валентинович, сверкая стеклами противогаза, — на обратном пути топливо завезете — и заберете. Я же не вор, я даже не коллекционер, я — хранитель. У меня ничего не пропадает и ничего не портится.
—  Допустим, у вас — нет. А если налет?
—  Да какой налет! Это у вас на большой земле, — видимо, так на Керченском полуострове называли Крым, — войны, налеты. У нас же все мирно, все друг друга знают. Вот сами посмотрите, какие люди замечательные. У нас хорошо. Исторически так сложилось, — тут Валентин Валентинович запнулся, и глаза его забегали, даже под противогазом было видно.
Телеграф шумно вздохнул.
И вдруг откуда-то повеяло шашлыком. Бандеролька носу своему не поверила. Ее спутники принялись принюхиваться, недоверчиво раздувая ноздри. Солнце было еще высоко, но тени от окружающих долину холмов стали длинными и густыми. Ветер сюда не задувал, дневная жара придавливала сковородкой. «А который, собственно, час, — подумала Бандеролька. — Наверняка уже около семи. А значит, до Керчи все равно не добраться до наступления темноты, и стоит переночевать в предположительно безопасном месте, где к тому же пахнет шашлыком».
—  Ну, если мирно, — внезапно сдался Телеграф.
—  Хотите долговую расписку? Что беру «Мародер» в полной комплектации и обязуюсь вернуть?
Листоноша аж крякнул от неожиданности и удовольствия. Документы — признак цивилизации, письменные свидетельства ее. В нынешнем мире их признают единицы. И вдруг человек сам, по доброй воле, предлагает составить расписку!
—  Уговорили, — расплылся в улыбке Телеграф. — Если расписка, сразу ясно — человек серьезный.
Оставшееся до дискотеки время провели с пользой и приятностью: отмылись в бункере у Валентина Валентиновича, переоделись в чистое. Бандеролька уломала Телеграфа выдать из запасов несколько банок консервов на общий стол.
На танцах она была единственный раз в жизни — в Джанкое, на выпускном, когда подростки становились полноправными листоношами. И теперь очень хотелось этот опыт повторить. Расспрашивать Валентина Валентиновича о порядках, царящих на мысе Казантип, Бандеролька не решилась, и все переживала, что в походной одежде будет выглядеть глупо, а платья с собой не взяла (не только по причине полной несуразности такой идеи, но и по причине отсутствия платья в гардеробе).
Время близилось, солнце уже не освещало долину.
—  Вы готовы? — В комнату, выделенную гостям (две двухъярусных кровати и столик), постучался Валентин Валентинович. — Поспешим же! Дискотека вот-вот начнется, а дискотека — это хорошо!
Они выбрались на поверхность. Запах шашлыка стал сильнее. Над долиной неслись ритмичные звуки, будто кто-то молотил в лист жести. У Бандерольки аж дыханье сперло.
Следом за хранителем они пересекли долину и вскарабкались на перевал. Берег круто обрывался — песчаный пляж был в нескольких метрах внизу, по обрыву шла еле заметная тропинка.
Вид открывался фантастический.
Солнце только зашло, воды моря были абсолютно спокойны, недвижны, и отражали все оттенки закатного неба — только на тон светлее. В густой синеве неба зажглись первые звезды, круглые и любопытные.
А на изгибающейся дугой полоске пляжа уже собралась толпа.
Там был крытый камышом навес, видимо, бар, окруженный высокими скамейками. Был костер, полыхающий ярко и празднично. Было несколько мангалов с исходящим соком и запахами мясом. Была музыка — та самая, похожая на барабанную дробь. И была целая толпа отдыхающих, уже начинающих танцевать под открытым небом.
Сначала взгляд Бандерольки выхватил только вскинутые к небу руки, разноцветную, очень яркую, одежду, но потом она заметила, что люди, танцующие на песке, пренебрегают защитными костюмами и противогазами. Мутанты. Несмотря на непредвзятость и на то, что листонош с трудом можно было отнести к людям, Бандерольку передернуло: населяющие Крым мутанты слыли тварями злобными.
Впрочем, в танцующих агрессии не было.
Валентин Валентинович спустился к морю, Бандеролька последовала за ним, обмирая.
Чем бы ни была «Республика Казантип», которую смотритель пытался реконструировать, получилось у него симпатично. Под камышовым навесом действительно был бар, между бутылок (старинных, произведенных до Катастрофы, но с явно современным содержимым) горели невысокие свечи. За стойкой хозяйничала очень улыбчивая и очень зубастая шестирукая девушка в майке с надписью «Кали». У самого обрыва находился источник загадочных звуков — сложная музыкальная установка, совмещающая ударные, гитару, пианино и что-то еще. Управляли установкой и задавали ритм всему собранию сиамские близнецы, похожие бородами и залысинами. Правый, в черных очках и бандане с черепом, увлеченно бил в барабаны.
—  Труевая дискотека, — похвастался Валентин Валентиныч. — Братья Труи — лучшие из лучших на Керченском полуострове! Отдыхайте, друзья. Отдыхать — это хорошо.
Он улизнул, оставив листонош в некоторой растерянности. Бандеролька аж вцепилась в руку Стаса — ладонь у доктора была мокрая и холодная.
Вокруг бесновались. Руки и ноги, изогнутые под немыслимыми углами, локти и колени в невероятном количестве, глаза красные и светящиеся, волосы белые, как проростки картошки и зеленые, носы самых разных форм, и все это — слепленное в нелепые, фантасмагоричные вариации. Кони листонош здесь не особо выделялись бы.
—  Вот ведь пакость, — пробормотал Телеграф. — Нет, молодежь, стар я для этого непотребства. Идите, развлекайтесь. Только шашлык этот не ешьте, хрен знает из кого он приготовлен. А я пойду в машину и спать лягу, заодно имущество наше переберу, для завтрашнего похода перепакую.
Он ушел. Бандеролька плотнее прижалась к Стасу.
—  Может, и нам в машину? — спросила она.
—  Да ты что?! Всю тусовку пропустить? Ладно тебе, не бойся, держись рядом. Пойдем плясать.
Плясать Бандеролька не умела, и только топталась рядом со Стасом, недоумевая: зачем ей это?
Возле нее ритмично подергивалась молодая брюнетка абсолютно нормального вида: две руки, две ноги, два уха и два глаза. Лицо отрешенное, волосы слегка волнистые, фигура атлетическая — сразу видно, что девушка ведет не диванный образ жизни. Бандеролька аж залюбовалась резкими и четкими движениями. Брюнетка обернулась.
—  А, это вы завтра в Керчь?
—  Да, — растерялась Бандеролька, чувствуя себя мелкой, ненужной и незначительной.
—  Кто такие?
—  Я — Бандеролька, листоноша. Это — Доктор Стас.
—  Доктор?
—  Врач, — пояснил галантный Стас и почему-то засмеялся, с ним бывало.
—  Тоже в Керчь?
—  Ну да. У нас там общее дело.
Брюнетка смотрела теперь только на Стаса, Бандерольку и не замечала. Ту кольнуло ревностью: понятно же, что молодая особа положила на симпатичного доктора глаз.
—  А вы кто? — напомнила о себе Бандеролька.
—  Я? Атаман Пеева. Мне тоже в Керчь утром и у меня дрезина, Валентиныч велел вас подвезти. Так что на рассвете встретимся у выезда из долины.
Она окатила Бандерольку презрением, отвернулась и оттанцевала в сторону.
—  И что это было? — спросил Стас.
—  Стерва какая-то, — в сердцах ответила Бандеролька. — Впрочем, нам с ней, кажется, по пути.

* * * 

Ближе к полуночи мутанты перепились. Бандеролька от алкоголя отказалась сразу и решительно, Стас же позволил себе бокал. Бандерольку терзали угрызения совести: мир в опасности, Пошта и остальные рискуют жизнями, а она — будто в отпуске, по гостям и дискотекам. Приходилось напоминать себе про котов-людоедов и крабов, про хищный мох — и все равно Бандеролька чувствовала себя прогульщицей.
Сюда, похоже, сплетни о листоношах не дошли. Никто не обвинял их во всех грехах, никто не припоминал якобы совершенные злодеяния. Может быть, здесь вообще о листоношах не знали, кажется, даже о Катастрофе только догадывались: память у мутантов была короткой, и занимали ее танцы, обнимашки и прочие радости жаркого лета.
А что будет зимой, они не думали.
И о том, что зима близко, не подозревали.
И о бункерах за морем понятия не имели.
Они просто наслаждались жизнью.
Бандеролька им отчасти завидовала. Ровно до того момента, когда заметила, что большая часть танцоров уже не стоит на ногах. Патлатый и крайне грязный мутант упал посреди пляжа и начал дергаться, изображая лежачий танец. Остальные хлопали в ладоши и подбадривали его. Рядом с Бандеролькой нарисовался пьяный в хлам сморщенный мужичок карманного размера — едва ей по плечо.
—  Мадам, — проникновенно начал он. — Силь ву пле. Авек плезир. Мон ами.
—  Я не танцую, — наугад ответила она.
—  У меня ай-кью — сорок девять! — оскорбился мутант.
На нем была истошно-розовая футболка. Бандеролька поморщилась.
—  Не трогай девушку! — набычился Стас.
И началось. Сморчок в розовом неожиданно ссутулился, поднял руки на уровень лица, прижал подбородок к впалой груди и, пошатываясь, попер на почти двухметрового доктора.
Тот от неожиданности опешил и просто отступил. Сморчок поднырнул, как волнистый попугайчик, и выстрелил вперед, в направлении доктора, сухенькой ручкой. Кулак прилетел Стасу в солнечное сплетение, доктор согнулся пополам и закашлялся. Бандеролька среагировала моментально: зашла сзади, схватила мутанта за лицо (пальцами в глаза) и аккуратно уложила агрессора на спину.
—  Ах ты... — прошипел мутант и вскочил одним прыжком.
У Бандерольки в драке сначала работали ноги, потом — руки, и только потом включалась голова. Поэтому она попыталась достать мутанта топчущим, но сморчок, проявив неожиданную сноровку, провел удар мимо, перенаправив ногу. Бандеролька пнула снова — и снова с нулевым эффектом. Мутант зашагнул вперед и в сторону, оказавшись почти вплотную к девушке — она услышала смрадное дыхание.
Так близко к Бандерольке, особенно — Бандерольке злой и уставшей, а потому позабывшей о гуманистических идеалах — стоять не стоило. Локтями она била уверенно и метко.
Но почему-то секущий с правой прошел мимо, а когда Бандеролька попыталась ударить снизу вверх в подбородок, мутант умудрился обогнуть ее и взять на удушку. Локоть он завел грамотно: прямо под подбородок, и свел худые руки так быстро, что Бандеролька ничего не успела сделать. Перед глазами потемнело, в ушах зазвенело, последнее, что она подумала, было: «Мамочки, как глупо!».
Очнулась Бандеролька в эпицентре массовой драки.
Вокруг были ноги, и разобрать, кто с кем дерется, не представлялось возможным.
Было очень светло. Сначала Бандеролька решила, что от костра, но потом рассмотрела: пылал камышовый навес. В воздухе пахло кровью и дымом, раздавались молодецкие вопли и надсадное кхеканье. Бились братья Труи, обрушивая на остальных сокрушительные удары. Вертелся волчком мутант в розовой рубашке. Атаман Пеева отмахивалась оглоблей и орала:
—  Подходи, уроды, за свежей люлечкой!
К удивлению Бандерольки, в драке обнаружился доктор Стас — с разбитыми губами, но абсолютно счастливый. Голые барышни катались в песке, тягая друг друга за волосы.
Бандеролька вскочила на четвереньки и поспешила убраться подальше, пока не затоптали. Видно было: это не серьезное побоище с членовредительством, это такой народный вид спорта, развлечение.
Но принимать участие не хотелось.
Бандеролька отряхнулась и побрела вдоль полосы прибоя подальше от шума и гама. Не полная, но яркая луна освещала пляж, и бежала по морю светлая ребристая полоска. И что-то шевелило прямо у кромки прибоя длинным усом. Бандеролька осторожно приблизилась, готовая в любой момент либо начать драться, либо удрать.
Но это был всего лишь рыбак с удочкой. Похоже, он не боялся того, что может принести море. Бандеролька решила, что рыбак — достойное завершение этого безумного дня, подошла и села рядом на песок.
—  Отец, — прочувствованно говорил рыбак в темноту и пустоту, — отец! Ты себе не представляешь, отец!
Был рыбак грузным, всклокоченным и усатым.
—  Извините, — решилась Бандеролька. — А с кем вы разговариваете?
—  Призрак отца Гаррисона, — представил невидимого собеседника рыбак. — А что вы здесь делаете, барышня?
— От драки убежала.
—  Да, подраться у нас любят, — согласился рыбак. — Поэтому Валентиныч оружие и забирает. А то поубивали бы друг друга. Надолго на Казантип?
— Завтра утром уезжаем, нам в Керчь надо.
—  Керчь! — обрадовался рыбак и обратился к призраку. — Слышишь, отец? Передавайте там Олегу Игоревичу привет, капитану. Скажите, Константиныч его уважает.
—  Хорошо, — Бандеролька решила, что с нее хватит, и поднялась. — Передам. До свидания.
Она обогнула дискотеку, где уже братались и залечивали раны, и побрела к «Мародеру» — очень хотелось спать.

Глава 13
ЗМЕИНЫЙ РАЙ

Тихим маршем выбраться у Пошты не получилось. Из штаба вышли без приключений, несмотря на то, что на площади перед бывшим домом культуры собралось, похоже, все население Старого Крыма, жаждущее посмотреть на живого листоношу (ну, или на то, как он перестанет быть живым). Пробираясь сквозь толпу, Пошта и его спутники особенно тщательно следили за тем, чтобы не нарваться на других людей в серых балахонах. Пару раз Костя (из-за маленького роста и капюшона несколько ограниченный в поле зрения) едва не налетел на настоящих сектантов, но успел увернуться, хотя один раз ему пришлось для этого нырять под брюхо припаркованного «камаза».
Выйдя на центральную улицу поселка, Пошта и его спутники двинулись в сторону окраины, подальше от пиратов, казаков, татар и ополченцев. На блокпостах и заставах на них не обращали внимания — во-первых, сектантов побаивались, а во-вторых, они же выйти из города хотят, а не зайти. Чего их досматривать-то?
На крайней заставе — за ней начиналась двухполосная дорога, ведущая в Коктебель, их поджидал неприятный сюрприз.
У самого шлагбаума собрались семеро сектантов. Встав полукругом, они обратили взоры на заходящее солнце и стали раскачиваться в странном ритме, приветствуя угасающее светило. Наступали сумерки, любимое время адептов Серого Света, и отряд Пошты угораздило нарваться на, если так можно выразиться, богослужение.
—  Братья! — обрадованно вскинул руки один из серых. — Вас пятеро! Сам Свет послал вас! Вместе нас будет двенадцать, сакральное число.
—  Не будет, — ответил Пошта и хлестким ударом в висок отправил сектанта в отключку. — Валим всех, — прошептал он, подхватив падающего сектанта в братские объятия. — Только по-тихому, а то весь городишко перебудим.
По счастью, товарищи его услышали, и уже через несколько мгновений почти все настоящие адепты Серого Света оказались в бессознательном состоянии, лишь двоим удалось укрыться за грудой мешков с песком.
— Что вы творите, — пискнул кто-то из них. — Мы же братья!
—  Шакал тебе брат, — ответил мичман Зиняк, вытаскивая мачете. В отличие от Пошты, он предпочитал избавляться от врагов радикальными методами. — А акула тебе мама.
Двое уцелевших адептов Серого Света выбрали единственно верную тактику из всех возможных: бросились максимально быстро бежать в разные стороны. Одного успел срубить бумерангом Костя; второй на ходу обернулся, капюшон слетел с головы, и оказалось, что это девушка.
—  Ты! — завопила она, глядя на Пошту. — Убийца! Мы отомстим!
Мичман Зиняк метнул мачете, но промахнулся. Девица-сектант запрыгнула на подоконник ближайшего одноэтажного домишки, схватилась за карниз крыши, подтянулась и шустро, как сайгак, поскакала к следующей крыше.
— Вы что, знакомы? — уточнил Воловик, меняя магазин АКМ.
— Лично — нет, — ответил Пошта. — Но у меня дурная репутация в их секте.
—  Заслуженная?
—  Не без того.
—  Тогда предлагаю валить быстро, — сказал Воловик. — Религиозные фанатики — народ злопамятный. Сейчас эта сучка к своим прибежит, всех на уши поставит, и будут они за нами гнаться, пока не надоест.
—  Им не надоест, — влез в разговор профессор Кайсанбек Аланович. — Они готовы на все ради Серого Света, они никогда не останавливаются.
—  Ничего, — пообещал Пошта. — Остановим. Не впервой.
По его расчетам у них была фора во времени — минут сорок.
Пока девица доберется до святилища (коих, по идее, в Старом Крыму должно было быть несколько), пока оповестят остальных, пока те соберутся в праведный крестовый (или как там у них он называется) поход... А сорок минут — это километра три-четыре по пересеченной местности, если бегом.
—  Вперед! — скомандовал Пошта. — Бегом марш! Воловик, ты замыкающим, увидишь пригодное место для засады — свисти.
—  Как свистеть? — не понял Воловик.
—  Громко!
И они побежали. Бег с рюкзаком — вообще увлекательное занятие, а уж с оружием в руках он становится еще интереснее. Не подстрелить себя — раз, не подстрелить товарища — два, не споткнуться и не выронить автомат — три. Поневоле все внимание сосредотачивается на том, как переставлять ноги, не до любования окрестностями.
Сзади раздался свист. Пошта резко остановился, на него тут же налетел профессор, в которого затормозил Костя. Один лишь Зиняк мудро бежал чуть в стороне и ни в кого не врезался.
—  Ну что? — крикнул Пошта.
—  Есть хорошее место, — отозвался Воловик.
Пошта огляделся. Они бежали по узенькой тропинке, вокруг которой возвышались покатые холмы, которые тянулись до самых предгорий Кара-Дага. Холмы густо поросли папоротником и невысокими кривоватыми деревцами. После заката резко стало холодно, на листве выступила роса. Тропинка тут делала поворот, забирая влево, и за поворотом виднелись развалины какого-то дома.
—  Ну, что задумал? — спросил Пошта матроса.
—  Сажаем профессора в дом, как ложную цель. На дороге бросаем один балахон, зря его, что ли, пацан не выбросил. Сами садимся по кустам, только не напротив друг друга, а то перестреляем сами себя, а так, чтобы линии огня сходились под острым углом. Когда они дойдут до этого места — тут одна дорога была все время, так что они не промахнутся, — над балахоном наверняка остановятся. Если у них есть с собой собаки — дадут понюхать, чтобы вернее след взяли. Кайсанбек Аланович долбанет по ним из дробовика, и они решат, что в домике засада, уж очень место удобное. И когда решат домик взять штурмом — мы их покрошим в мелко нарезанный салат.
—  Не нравится мне эта идея, — заявил профессор. — А что если они решат не штурмовать домик, а, скажем, расстрелять из гранатомета?
—  Откуда у них гранатомет? — удивился Воловик.
—  Ладно, в домике посижу я, — вызвался мичман Зиняк. — А вы, профессор, постарайтесь не кашлянуть в засаде.
План удалось реализовать в мельчайших деталях. Серое воинство действительно нагнало их минут через сорок (Пошта успел подремать, у профессора разнылась спина от долгого неподвижного лежания на животе, как вел себя Костя в другой засаде с Воловиком, оставалось загадкой, но Пошта предположил, что вел себя пацан образцово — очень уж он зауважал матроса после случая на скале), действительно остановились при виде серого балахона и даже (опять Воловик угадал) подвели к тряпке двух доберманов, чтобы те взяли след.
Тут Зиняк ударил по сектантам из автомата, серые залегли по обочинам дороги и начали сползаться к домику. Гранатомета у них не было, зато в избытке водилось дымовых шашек. Закидав их куда можно и куда нельзя, серые всю лощину заволокли густым черным дымом, под прикрытием котором приблизились к руинам домика почти вплотную.
Тут в дело вступили две огневые точки — Пошта и профессор с одной стороны, Воловик и Костя с другой встретили адептов Серого Света кинжальным огнем. Парочку успели отправить непосредственно в Серый Свет (или что их там ждет в загробном мире), остальные с воплями разбежались кто куда.
Враг был рассеян, морально повержен, но не уничтожен.
Воловик и Зиняк рвались в погоню, додавить гадину, нельзя оставлять за спиной живых врагов, но Пошта был непреклонен.
—  И так много времени потеряли. Нам в Кара-Даг надо. А тут еще до Коктебеля идти и идти! Причем ночью, через предгорья и в хорошем темпе. Не до сведения счетов.
Идти по горам — ну ладно, еще не по горам, по предгорьям — в темноте занятие неблагодарное, скорость передвижения низкая, опасность получить травму — высокая, а даже пустячный вывих притормозит весь отряд весьма значительно, поэтому Пошта решил пренебречь режимом маскировки и переломил парочку химических факелов. Прозрачные пластиковые палочки озарили окрестности призрачным зеленоватым светом, и сразу стало казаться, что в кустах и между деревьями таятся полчища хищных мутантов.
Костя решил включить свой тактический фонарик мощностью в семьсот люмен и тут же пожалел об этом: листва обладает неплохим отражающим свойством, и ночью светить в лесу таким прожектором — верный способ ослепить самого себя.
Шли молча, контролируя сектора. Какое-то странное гнетущее беспокойство овладело всеми.
—  Мне кажется, — сказал Костя шепотом, — что за нами кто-то идет.
— Это нормально, — ответил мичман Зиняк. — В лесу ночью всегда что-то чудится.
— Да нет же, — возразил пацан. — Я ж после фонарика не вижу ничего, зато слышать стал лучше. Вот послушайте! Точно чьи-то шаги.
Отряд по команде Пошлы остановился. Все прислушались. Кроме уханья сов и сопения ежиков до них не донеслось не звука.
— Тебе показалось, — решил Пошта и скомандовал продолжить движение.
— Не показалось, — упрямо возразил мальчишка, но развивать дискуссию не стал.
Миновали заброшенный поселок с милым названием Козья Балка. Дорога пошла вверх, идти стало тяжелее. «Надо бы устроить привал, — подумал Пошта, — но нельзя — вполне возможно, сбежавшие сектанты поднимут казаков или пиратов, и за нами уже отрядили погоню».
Интересно, как там Филателист? Справляется? Или Сургучу пришлось выйти из-под прикрытия и спасать главу клана?
—  Пошта, а Пошта, — позвал мальчишка, которому, наверное, было немного страшновато ночью в лесу, — а мне показалось или там, в Старом Крыму, был один из наших?
—  Не показалось, — ответил Пошта. — Не думаешь же ты, что Филателист сунулся во вражье логово без поддержки?
—  Я думал, мы — его поддержка, — удивился Костя.
—  Поддержки много не бывает. Да и не ждал нас Филателист. Он был уверен, что мы выполняем миссию, а не ломимся напролом спасать своего командира.
—  Так тот мужик, который тебя на выходе перехватил — он наш, да? Я его, кажется, в Джанкое видел.
—  Сургуч его звать, — неохотно сообщил Пошта. — По особым делам порученец.
—  Смотрите! — прервал их беседу Кайсанбек Аланович. — Что это там, в небе?
Горизонт перед ними полого забирал вверх, в гору, а над горой, плоской, как стол, сверкали какие-то сполохи, над которыми призрачно мерцали гигантские капли, похожие на светящихся медуз.
—  Свят-свят-свят, — перекрестился мичман Зиняк. — Огни Святого Эльма! Я такие только на мачтах видел, перед штормом.
—  Тьфу на тебя, — ответил матрос Воловик, — обычное атмосферное электричество.
—  Да нет, не похоже это на огни Святого Эльма, — возразил профессор. — Статическое электричество — оно же на чем-то должно скапливаться, а тут прямо в небе висят.
Пошта вытащил атлас и сверился с ним.
—  Если мы не заблудились, это гора Узун-Сырт, она же гора Клементьева, — сообщил он.
—  А, тогда понятно! — расслабился профессор. — Колыбель крымской аэронавтики!
—  Чего-чего? — не понял Костя.
—  Планеризма и полетов на воздушных шарах.
—  Так это чего — воздушные шары? Не может быть!
—  Ну, подойдем поближе — узнаем, — пожал плечами профессор. — Очень на них похоже.
Подъем на гору Клементьева, она же Узун-Сырт, занял у отряда почти два часа. Пологая-то она пологая, но, черт побери, высокая. Взобравшись на яйлу, отряд сделал привал, и Пошта поднес к глазам бинокль. Профессор был прав — сполохи оказались огнями горелок, что подогревали воздух в двух десятках воздушных шаров, висящих неподвижно над плоскогорьем.
Сами шары были заякорены над землей и соединены паутиной тросов. В паутине виднелись вагончики-трейлеры, лестницы, мостки, палатки и будочки.
—  С ума сойти, — пробормотал профессор, когда Пошта молча протянул ему бинокль. — Настоящий летающий город! Лапута!
—  Интересно, — задумался Воловик, — а чего они там парят? Чем им на земле плохо?
— Не знаю, — ответил Пошта. — Но думаю, что неспроста они выбрали в небо. Идти по плоскогорью с повышенной осторожностью.
Причина тяги обитателей летающего поселка к небу выяснилась очень скоро. Отряд не прошел и ста метров, как Костя наступил на змею — здоровенную такую тварь метра полтора длиной. Она встревоженно зашипела и уползла в высокую траву, а спустя пару минут травяное море, покрывавшее яйлу, заволновалось, будто бы колышимое ветром — только вот ветра никакого не было. Шипение начало раздаваться со всех сторон, трава гнулась под движением множества скользких чешуйчатых тел.
—   Змеиный рай! — закричал Воловик. — Бежим!
Отряд бросился бежать, прорубаясь сквозь заросли травы с помочью мачете, топора и бумеранга Кости. За ними по пятам следовало бесчисленное множество змей, блестящих в темноте. Пошта слыхал легенду про змеиный рай — место, где змеи расплодились в таком количестве, что пожрали все живое и стали питаться друг другом, пока не остались только самые большие и самые сильные; что люди, живущие неподалеку от змеиного рая, приносят гигантским тварям жертвы — чтобы те не расползлись по всему острову и не уничтожили человеческое население подчистую.
До сего момента Пошта считал эту легенду очередной страшилкой для детей, которую следует рассказывать на ночь глядя, дабы внушить трепет подрастающему поколению.
Но — легенда оказалась правдой. Теперь понятно, почему эти чудики не слазят со своих воздушных шаров.
Змеи догоняли.
— Надо поджечь траву! — предложил Зиняк.
— Не загорится, слишком сырая, — ответил на бегу Воловик.
— Может, расстрелять парочку, и остальные передумают? — спросил Костя, воинственно взмахнув бумерангом.
—  Не сработает, у змей нет стадного инстинкта, — ответил профессор.
—  Они ядовитые? — уточнил Пошта.
—  Не думаю, — сказал Кайсанбек Аланович, — но при таком количестве и размерах это уже и не важно.
Выхода из сложившейся ситуации не было. Змеи ползли быстрее, чем люди бежали; переводить на них патроны было бессмысленно. «Эх, сюда бы огнемет», — подумал Пошта мечтательно; но огнемета не было и не было из чего его соорудить.
От отчаяний Пошта сорвал с разгрузочного жилета пару гранат и швырнул в траву позади себя. Взрыв, столб земли, ошметки змеиных тел. И тут с неба раздался протяжный вой.
—  Мать моя женщина! — Мичман Зиняк от неожиданности аж присел.
—  Это еще что за иерихонские трубы? — удивился профессор.
—  А что такое иерихонские трубы? — уточнил Костя, вертя головой в поисках источника звука.
—  Потом объясню, — пообещал Кайсанбек Аланович.
—  Это сирена, — догадался Пошта. — С летающего города!
И тут на землю обрушился огненный дождь. С каждой гондолы, с каждого шара, трейлера, кабинки и корзины вниз полетело что-то горящее — бутылка ли, бочка, баклажка, коробка или самодельная граната — но, пролетев положенное расстояние, метательный снаряд взрывался, уничтожая десяток-другой ползучих гадов и сотрясая землю взрывной волной.
—  Так вот зачем они там висят! — догадался профессор. — Не жертвы змеям приносить, а контролировать численность популяции! Наверняка это филиал какой-то биостанции, может быть, даже Кара-Датской!
«Ох уж эти яйцеголовые, — подумал Пошта. — Что тут контролировать, тут уничтожать все под ноль надо. А они, значит, только на массовые перемещения змей реагируют. Ну что ж, спасибо и на этом».
Однако вскоре выяснилось, что судьба отряда Пошты занимала обитателей воздушных шаров меньше всего — зажигательные бомбы падали все ближе и ближе к листоношам, профессору и матросам.
—  Теперь нам точно труба, — обреченно заявил мичман. — Если не змеи, так бомбы. Ну что за ночка!
«Да уж, — мысленно согласился Пошта, — попали из огня да в полымя». Впрочем, бомбы — это не так страшно, если ты листоноша и твои рефлексы лучше, чем у простых людей.
—  Уходите, — скомандовал он. — Я прикрою.
Пошта вскинул «Тавор» к плечу и пошел в хвосте отряда спиной вперед. Каждую бомбу, грозящую упасть поблизости, он сбивал на лету — обычно они взрывались метрах в двадцати над землей, орошая травяное море пылающим содержимым. От гари и копоти лицо и руки Пошты покрывал слой черной маслянистой пленки, глаза слезились от дыма, но рефлексы работали исправно. Один выстрел — одна бомба.
Пока отряд выбрался из зоны поражения, Пошта израсходовал три полных магазина. Значит, сбил девяносто бомб. Нехилый у летунов боезапас оказался. Интересно, как они его пополняют... Наверняка у них есть и наземная база где-то. А вот с летающим городом точно никто связываться не будет — обрежут якорные канаты, разбомбят все к дьяволу и улетят. Грозная сила, хорошо, что змеями занимаются, а не политикой. Пошта содрогнулся, представив себе эту махину над Джанкоем.
—  Все, вырвались, — выдохнул Пошта, когда они приблизились к обрыву. Здесь заканчивалось плоскогорье и начиналось побережье. Над морем вставало солнце.
Перед отрядом лежал Коктебель.

Интерлюдия
Кротовый гольф

— Принес? — угрюмо спросил водитель. Забравшийся в салон старенького комбайна курьер утвердительно промычал в ответ и продемонстрировал угрюмому водителю брезентовый вещмешок, внутри которого что-то загромыхало. — Тогда поехали.
Взревел двигатель, из выхлопной трубы рядом с кабиной вырвались клубы черного дыма и копоти. Громыхая и поскрипывая, комбайн тронулся с места и поехал в сторону холма, возвышающегося в центре огромного поля. На холме стояла колоритная парочка: тучный усатый мужчина в цветастой гавайской рубашке и бежевых шортах, а рядом с ним высокий худощавый старик в синей робе. В руках у той парочки были длинные стальные трубки, концы которых зачем-то расплющили в неаккуратные блины. Мужчины что-то живо обсуждали, указывая руками в направлении заходящего солнца.
Завидев приближающийся трактор, мужчины прервали свой разговор и спустились к подножью холма. Теперь курьер смог вблизи увидеть двух самых влиятельных управителей Союза Вольных Городов Крыма. Толстяка звали Иван Зарубка, но среди подчиненных его именовали не иначе как Правдорубом. Не потому что он всегда говорил правду, а потому что мог легко за неё убить. Так что собеседники Зарубки старались не делать тому замечания касательно излишней любви Ивана к мучному и сладкому.
Настоящее имя старика не знали даже его многочисленные жены и дети. Все звали его Ферзем. Скорее всего, это прозвище старик получил за пристрастие к плетению многоходовых интриг и любовь к свершению неожиданных и порой весьма жестоких ходов.
— Привезли? — Зарубка повторил вопрос водителя, и курьер вновь утвердительно промычал, протягивая Правдарубу вещмешок. — А чего мычишь? Немой, что ли?
— Да, — поспешно отозвался курьер и только потом сообразил, какую глупость сморозил. Но, на его удачу, Зарубка не обиделся, а наоборот, разразился громким смехом.
— Туповаты у тебя подчиненные, Ферзь! — улыбнулся Иван, развязывая вещмешок. — Но исполнительные.
Запустив руку вовнутрь, Зарубка принялся перебирать содержимое мешка. Наконец он извлек на свет небольшой круглый череп. Это был вываренный и высушенный череп степного крота. После Катастрофы с кротами в крымских степях случилось что-то странное. Нет, они не выросли до невероятных размеров и не отрастили себе лишние конечности. Но кости их стали тверже, чем сталь.
Подкинув несколько раз черепок на ладони, Зарубка удовлетворенно кивнул.
— Пойдет!
Закинув вещмешок на плечо, толстяк пошел обратно на холм. Ферзь задержался, давая подчиненным указания.
— Заберете нас через пару часов у третьей лунки. Охрана, я надеюсь, не дремлет?
— Что вы шеф, как можно? — обиженно насупился водитель, неуклюже выбрался из кабины и взмахнул пару раз руками над головой. В ту же секунду по периметру холма стали появляться силуэты людей с оружием. Лица охранников скрывались за масками респираторов или противогазами, все они щеголяли в новеньких противорадиационных костюмах. Ферзь хорошо заботился о своих подчиненных, обеспечивая им самую надежную амуницию, какую только можно было достать на заброшенных военных складах крымского острова.
—  Молодцы, — похвалил старик и пошел вслед за Зарубкой. Водитель вновь помахал руками над головой, и степь вокруг холма вновь стала ровной, словно поверхность обеденного стола.
—  Ферзь, давай быстрей! — прокричал с вершины холма Правдоруб. — Солнце скоро уйдет!
Вернувшись в кабину, водитель завел двигатель и погнал комбайн в сторону третьей лунки. Когда начальство играло в гольф, лучше не попадаться им на глаза. Иначе вместо черепа крота управители могли использовать голову провинившегося подчиненного.

* * * 

—  Как ты думаешь, Иван, есть ли выжившие кроме нас?
—  Ты сейчас о чем? — удивился Зарубка, устанавливая кротовый череп на пластиковой подставке, нижняя часть которой глубоко уходила в грунт холма. Ферзь стоял неподалеку, опершись двумя руками на самодельную клюшку для гольфа и глядя куда-то вдаль. — Выжившие на острове? Конечно же есть, ты и сам знаешь. Севастополь, Симферополь, Феодосия, Керчь...
—  Да нет, я сейчас не о Крыме спрашиваю. У нас-то поселения выжившие почти каждую неделю обнаруживаются, благодаря неустанной работе листонош. Но как, по твоему мнению, обстоят дела на материке? Ты никогда об этом не задумывался?
—  А что тут думать? — Иван встал рядом с черепом-мячом, примериваясь для удара. — Если бы кто и выжил, правительство там какое-нибудь, то они давно к нам нагрянули. А уж сколько лет тишина! На остров никто не приплывает. Пираты и севастопольские моряки никого в море, кроме мутантов, не встречают. Погибли все, поубивали друг дружку.
— Но если у нас на острове выжило столько людей, то почему ты думаешь, что подобное не удалось кому-то ещё? Ядерные бомбы, конечно, мощные штуки, и слава богу, что по Крыму ими не утюжили, но и от них можно найти спасение. Укрыться где-нибудь.
— Где?! — свой вопрос Зарубка сопроводил ударом по мячу-черепу. Вжииих! И гудящий на лету снаряд устремился в поле. Собеседники проводили его взглядом.
— Да мало ли где можно было пересидеть. Бункеры, бомбоубежища. В метро можно было спрятаться, в конце концов.
— В метро? Ну ты и шутник! — расхохотался Зарубка, уступая Ферзю место. Старик достал из мешка черепок и установил его на подставку.
— Зря ты так, Иван. Метро строили как бомбоубежище, и во время большого бума там наверняка оказалось огромное количество людей. Переждали, освоились и начали быт налаживать. Совсем как мы.
— Не знаю, Ферзь, не знаю, — скептически протянул в ответ Зарубка. — Может, ты и прав. Но боюсь, ответа на этот вопрос мы с тобой не узнаем. Даже если кому-то удалось спрятаться и переждать этот ядерный ад в подземных каменных бункерах, то вряд ли они в ближайшие годы они будут стремиться наладить отношения с другими выжившими. Вокруг мутанты, инфраструктура разрушена, радиационный фон зашкаливает. Вопрос выживания для них на первом месте. Тут не до туризма.
Старик примерился и сделал свой удар. Проследив за полетом мяча и запомнив место его падения, Ферзь достал из земли подставку и стал спускаться с холма. Иван двинулся следом.
—  В твоих словах есть резон. Человечество всегда стремилось к выживанию, а не к саморазвитию. Банка тушенки сейчас стоит больше любой картины Пикассо. Черт побери, скорее всего, эту картину порвут на лоскуты и бросят в огонь, чтобы разогреть ту самую тушенку!
—  О чем я тебе и толкую, — кивнул Зарубка, на ходу выбирая в мешке очередной черепок. — Это мы в Крыму, считай, как на курорте! Хоть люди и мрут как мухи от мутантов и лучевой болезни, но зато под ясным солнышком. Хлеб у народа есть, зрелища мы ему обеспечиваем. Я, кстати, вчера с одним карликом, Лоренцо его кличут, контракт подписал. Сделаем передвижной цирк-шапито. Наберем гимнастов, клоунов, акробатов. А с уродами так вообще проблем не будет, ассортимент нынче широк.
—  Цирк? — удивился Ферзь.
—  Да. Думал построить что-то вроде Колизея, как в древнем Риме, но потом посчитал и понял, что цирк мне дешевле обойдется.
—  Думаешь, с помощью этого ты сможешь отвлечь горожан от насущных проблем? А что, может сработать. — Старик даже почувствовал легкий укол зависти, что такая блестящая идея пришла не ему, а усатому собеседнику. — Пусть жрут свои радиоактивные продукты и веселятся, глядя на бородатых женщин. Меньше будут задумываться над тем, что управители живут в надежных бункерах с очищенным воздухом и чистой водой.
—  Кстати! — воскликнул Зарубка и достал из кармана шорт маленькую жестяную коробочку. Старик последовал его примеру и достал точно такую же коробочку из нагрудного кармана своей робы. Внутри коробочек оказались большие желтые таблетки. Управители приняли по одной и следующие несколько минут шли молча.
Когда таблетка окончательно растворилась, Иван сглотнул горький ком слюны и скривился.
—  Черт! Не могли высоколобые ученые придумать антинуклидовую таблетку с приятным вкусом? Клубничным или банановым, например.
—  Ты как маленький, честно слово, — укоризненно поцокал языком Ферзь. — Живешь в хоромах, питаешься здоровыми продуктами, радиация тебе не страшна. А все равно чем-то недоволен! Вот такие, как ты, Катастрофу и устроили.
—  Что значит «такие, как я»? — набычился в ответ Зарубка.
—  А такие, кому всегда мало. Мало денег, мало власти, мало женского внимания.
—  И это говорит мне человек, у которого шесть жен и черт знает ещё сколько любовниц! — поддел Ферзя в ответ Зарубка. Но старик лишь примирительно поднял руки вверх.
—  Тут ты меня уел. Но в свою защиту хочу сказать, что никогда не брал женщин силой. Они сами ко мне липнут. А если силы позволяют, то почему же не пригреть красавицу?
—  Ох, Ферзь, шалишь. Может ты, помимо желтых, ещё и голубые таблетки принимаешь? — Иван заржал, довольный своей нехитрой шуткой. Старик ничего не ответил, так как его внимание в тот момент привлек одинокий всадник, скачущий по степи по направлению прямо к игрокам. Гонец?
Но пока всадник был далеко, старик не стал обращать на него внимание. Если что, охранники задержат и разберутся.
—  Не о том ты думаешь, Иван, — ответил он наконец собеседнику. — Нас сейчас не потенция должна волновать, а будущее. Вот успокоится, наладится жизнь в Крыму. И что дальше?
—  К чему ты ведешь, старик? Я не понимаю.
Ферзь тяжело вздохнул и остановился, вновь используя клюшку в качестве трости.
—  Ты пойми, что рано или поздно наступит время передела власти. Когда общество очухается от прошедшей Катастрофы и начнет возрождать старые связи. Думаю, что там, на материке, есть свои листоноши. И в любой момент к нам на остров могут нагрянуть представители какой-нибудь Новой Украины или Возрожденной России. Да хоть Объединенные Турецкие Эмираты.
—  Что с того?
—  А то, что они могут не признать самостоятельным государством. Скажут: «Союз Вольных Городов? Казачья Сечь? Крымское ханство? Что ещё это за банановые республики?». И посадят тут своего наместника, поддерживаемого маленькой армией.
Зарубка посмотрел на старика со смесью удивления и страха. Похоже, подобные мысли были для Ивана в новинку. Он-то уже решил, что его власти ничего не угрожает. Что до конца своих дней он просидит на вершине этого вывернутого наизнанку мира. И вдруг оказывается, что в любой момент этой власти может прийти конец. Наконец, Зарубка спросил осипшим от волнения голосом.
—  Ты серьезно думаешь, что такое возможно?
—  Не стал бы ставить на это свою жизнь, но отрицать подобный вариант развития событий нет смысла.
—  И что ты предлагаешь? — Зарубка уже забыл об игре. Взбудораженное воображение толстяка рисовало картинки высадки на крымские берега многотысячного турецкого десанта.
—  Я предлагаю быть готовым к такому повороту. Нам нужно самим объединить разрозненные поселения в единое государство.
—  Похоже, ты просто перегрелся на солнце, и от этого у тебя разыгралось воображение, — нервно хохотнул Зарубка. — Как ты хочешь объединить жителей острова? Пираты никому не подчиняются. Листоноши тоже себе на уме. Казаки никогда не сядут за один стол с татарами. Я уж не говорю о бандитах и мародерах.
—  Всё очень просто. Для того, чтобы объединить столь разношерстную компанию, потребуется всего одна вещь. Внешний враг. Могущественный, способный уничтожить всех и вся. И единственный способ противостоять ему — это заключить союз.
—  И где же мы возьмем такого врага?
—  Да мы просто его придумаем. — Ферзь расплылся в холодной улыбке маньяка-убийцы, глядя на которую даже Зарубка почувствовал себя не в своей тарелке.
—  Охренеть, — только и нашел что ответить Зарубка.
—  Конечно, лучше всего внешний враг. Но один мой новый приятель подсказал мне идею, которая показалась куда более перспективной.
— Что за приятель и что за идея?
Зарубка с нетерпением ждал ответов на свои вопросы, но Ферзь даже не смотрел на него. Все внимание старика было обращено на подъезжающего к ним всадника в серебряной маске.
— Идея? Она проста. Вместо того, чтобы пугать окружающих выдуманным внешним врагом, мы сделаем для них реального врага, но внутреннего.
— То есть? Ты можешь объяснить по-человечески, без намеков и недомолвок? — чувствовалось, что ещё немного, и Правдоруб взорвется от нетерпения и ударит Ферзя своей клюшкой для гольфа. Но старик лишь кивнул в сторону всадника в серебряной маске.
— Вот тот человек, что придумал этот план. Пусть он сам его тебе и расскажет.
В эту самую минуту солнце окончательно скрылось за холмами. На Крым опускалась тьма.

Глава 14
ПОД ЗЕМЛЕЙ

Растолкал Бандерольку Телеграф. Солнце только взошло, и от холмов протянулись длинные тени. Под утро стало прохладно, и Бандеролька залезла в спальник. Так себе и дрыхла, пригревшись, и снились ей мутанты.
—  Где Стас? — вместо «доброго утра» прорычал Телеграф.
—  То есть?
События прошедшей ночи выплывали из тумана. Атаманша Пеева...
—  Ой, — спохватилась Бандеролька, — мы же с атаманшей должны встретиться, чтобы на дрезине до Керчи доехать. Наверное, Стас с ней.
—  А где встретиться договаривались?
—  Да здесь вот, у выезда.
—  Я давно не сплю, и никто не появлялся, — пробормотал Телеграф, — сдается, не к добру это. Но подождем.
Они позавтракали. Никто не появился. Телеграф явно нервничал, хоть старался не подавать вида. Бандеролька сдалась первая.
— Пойду я к Валентину Валентиновичу.
Уже понятно было: что-то случилось, но Бандеролька пыталась храбриться и держаться. Телеграф угрюмо кивнул:
—  Даже идти не надо. Вон он чешет, разлюбезный ваш хранитель.
Между рядами брошенных машин довольно шустро ковылял Валентин Валентинович. Бандеролька хотела пойти ему навстречу, но не смогла сдвинуться с места: нехорошее предчувствие сжало сердце, и колени стали ватными.
— Если с доктором что-то случилось, — угрожающе пробормотал Телеграф. — Если эти твари...
—  Уважаемые! — не добегая метров пяти, Валентиныч поднял руки. — Уважаемые! Случилась небольшая неприятность. Ничего страшного, вы не переживайте, мы все исправим.
—  Куда доктора дел, сволочь?! — прорычал Телеграф, вскидывая ствол.
— Собственно, я не... Опустите оружие пожалуйста, Телеграф. Дайте отдышаться.
Голос у него через противогаз звучал глухо.
— Дыши, — разрешил Телеграф сквозь зубы. — Пока можешь. Повторяю: ты куда нашего доктора дел?
—Я никуда его не девал, — Валентин Валентинович выпрямился и попытался сохранить остатки собственного достоинства, что трудно сделать, когда в тебя целятся. — Собственно, я не пришел бы к вам, если бы его куда-то дел. Я хочу помочь.
— Давай-ка к делу. — Телеграф поморщился так презрительно, что Бандеролька испугалась: выстрелит.
Сама она ничего не могла сказать и ничего не могла сделать — испугалась. Не пасовала перед мутантами и зверями, не терялась в перестрелках, а тут почему-то испугалась.
— Похоже, вашего доктора увезли в Керчь без вас, — развел руками Валентинов. — Ночью его видели с атаманшей Пеевой. А утром выяснилось, что пропала одна дрезина.
— Не понял. В сексуальное рабство, что ли, угнали Стаса?
— Вряд ли. Насколько я знаю, у Пеевой есть отец, его зовут Диким Барином. И он болен. Так что, наверное, атаманша просто позаимствовала у вас врача. Вреда ему не причинят...
—  Где у нее... логово? И как туда добраться?
—  В Керчи, в каменоломнях. Логово, скажете тоже. Логово — это хорошо... А добраться можно на дрезине. Собственно, я хотел вам предложить воспользоваться моей личной механической дрезиной, чтобы догнать Нату Пееву. Так и предположил, что вы захотите вернуть друга. Только умоляю, без стрельбы! В конце концов, никто не желал ему зла.
—  Это мы посмотрим, — хмуро пообещал Телеграф.

* * * 

Дрезина оказалась платформой с рычагом и двумя скамейками. Она стояла на рельсах и не производила впечатление чего-то, могущего ехать. Бандеролька с Телеграфом, нагруженные необходимыми вещами, в сомнении уставились на нее.
—  Беретесь за рычаг, — консультировал хранитель, — и качаете. Это приведет в движение двигатель. Едет довольно шустро, рельсы в приличном состоянии, зверье еще Пеева распугала, так что доберетесь быстро. Где каменоломни, в курсе?
—  Найдем, — сказал Телеграф.
Был он мрачнее тучи: бросать доктора не годилось, хоть Валентинович и утверждал, что ничего плохого со Стасом не случится, а освобождение спутника из лап неизвестных противников могло поставить под угрозу операцию. Бандеролька прекрасно это понимала и сама мучилась теми же размышлениями.
—  Нам все равно надо в Керчь, — сказала Бандеролька. — Мы не сильно отклоняемся от маршрута.
Валентин Валентинович, кроме дрезины, запаса воды (немного фонит, но для листонош годится) и еды дал карту. На ней были отмечены Аджимушкайские каменоломни, точнее, «подземный музей». Что такое музей, Бандеролька представляла, почему его надо делать под землей — не очень.
— Валентин Валентинович, а вы там были? — решила она уточнить.
— Бывать не бывал — не люблю подземелья, а слышал много.
— Там ходы запутанные?
— Как во всяких каменоломнях, — пожал плечами хранитель Казантипа, — говорят, ориентироваться можно. И потом, там есть отметки на стенах, чтобы не блуждать.
Бандеролька с Телеграфом переглянулись. Задача отыскать в «подземном музее» Стаса казалась трудновыполнимой. Действовать стоило не нахрапом, а хитростью.

* * * 

На то, чтобы в деталях разработать план, времени было достаточно: орудуя рычагом дрезины, они ехали по пустынной местности: слева — холм, справа — холм, ни животных, ни людей. Видимо, дрезина атаманши Пеевой и правда распугала всех в округе.
Дело немного осложнялось тем, что Пеева видела листонош, но Телеграф, помимо прочих достоинств, обладал навыками маскировки. Они остановили дрезину, не доезжая до цели три километра — не хотели сразу себя выдавать.
Телеграф порылся в рюкзаке, вытащил респираторы, в принципе листоношам не нужные, клетчатые платки-арафатки и коробку грима. Им предстояло переоблачиться в бродячих торговцев.
Расчет был на то, что Керчь — не самое посещаемое место Крыма, и даже ватаге атаманши Пеевой свойственно любопытство.
Что будет, когда они проникнут в каменоломни, Бандеролька не задумывалась. Точнее, задумывалась, но гнала от себя эти мысли. Пейзаж был все тем же безрадостным и однообразным: холмы, постепенно становящиеся все ниже и переходящие в степь, синее небо с безжалостным солнцем, безлюдье.
Переоблачившись и перетасовав рюкзаки так, чтобы лежащие сверху вещи сошли за товар, Бандеролька и Телеграф взобрались на очередной холм и увидели внизу и вдали странное нагромождение камней. Телеграф сверился с картой:
— Это, должно быть, и есть каменоломни.
В респираторе и арафатке, закрывавшей лицо и шею, было жарко. К тому же Бандеролька нацепила солнечные очки и перчатки. Свободный комбинезон должен был скрыть отсутствие костюма защиты. Телеграф тоже обмотался арафаткой, но оставил открытым лоб и нос, на которых довольно достоверно изобразил язвы. Бедствующие странники, отец и дочь, торгующие добычей, собранной по всему побережью.
Бандеролька поправила лямки рюкзака и зашагала вниз. Быстренько закончить — и в Керчь.
Ну почему атаманша просто не договорилась с доктором? Разве Стас отказался бы осмотреть больного? Ответ на этот вопрос Бандеролька знала: Пеевой просто в голову не пришло решить вопрос мирно и цивилизованно.
Все-таки Катастрофа вызвала некие необратимые изменения. Раньше, до нее, люди помогали друг другу и придерживались общепринятых правил: например, нельзя было просто убить не понравившегося тебе человека, надо было сперва получить разрешение на оружие, а его давали не всем, только уравновешенным и спокойным. Поэтому лишних смертей почти не было. И уж точно предки не стали бы похищать врача, они бы его пригласили, и доктор не смог бы отказаться. Теперь все это забыто, и миром правит жестокость.
Странные камни оказались архитектурным сооружением: мускулистые вооруженные исполины, кажется, собирались с кем-то драться.
У скульптуры Бандеролька заметила часовых. Двое молодых парней в полной защите расположились в тени и резались в карты. «Торговцев» они заметили не сразу, Бандерольке пришлось откашляться.
— Стой! — подорвался один из часовых, сверкнул стеклами противогаза и навел на Бандерольку с Телеграфом автомат. — Кто идет?
— Мы — торговцы, — представилась Бандеролька. — Меня зовут Гривна, а это — мой отец, Длинный Рубль. Мы несем товары из Симферополя. Впустите нас, пожалуйста, чистая вода кончилась и папа заболел. Мы заплатим. А может быть, вы захотите что-нибудь купить?
— Вали в Керчь, — посоветовал часовой. — Нам зараженных на базе не надо.
— Погоди, Иванов, — встрял второй, — давай хоть посмотрим, что там у них. Любопытно же.
— Ладно, — без всякого энтузиазма отозвался Иванов. — Только учтите, торговцы, я в вас целюсь. Открывайте рюкзаки.
Телеграф предусмотрительно молчал и слушался, предоставив эту часть операции Бандерольке: актерских способностей бывалого листоноши не хватило бы даже блоху обмануть.
Бандеролька открыла клапан рюкзака и принялась нахваливать:
— Вот, посмотрите, тушенка! Просрочена всего на четыре года, но банки не вздулись!
— Зараженная, — прокомментировал Иванов.
Второй часовой отмахнулся, взял банку, завороженно повертел в руках.
«Странно, — подумала Бандеролька. — Атаманша Пеева разгуливала по дискотеке без защитного костюма, а эти боятся радиации. Не мутанты?»
—  У нас есть не только пища, — залебезила Бандеролька. — Понимаю, тушенку нельзя деактивировать, но мы принесли много полезного! Вот, смотрите, одежда, — она вытащила запасные штаны Стаса и его же тельняшку.
—  А патроны есть? — поинтересовался Иванов.
Вопрос был провокационный. Понятно, что мирные торговцы не ходят без оружия, но покажи патроны — обыска не избежать. Бандеролька замялась было, и тут ее осенило.
В каменоломнях темно. Наверняка освещают чем могут: карбидными лампами, свечами, факелами.
—  Вот! Специально для вас! — она вытащила фонарик.
Часовые уставились с недоумением.
Фонарик был не старый, а сделанный в мастерских Джанкоя. Он не требовал батарейки: для того, чтобы светилась лампочка, достаточно было сжимать и разжимать рукоятку. Мастера называли свое создание «динамой».
Бандеролька нажала на ручку, в фонарике что-то зажужжало, и лампочка загорелась: сперва тускло, потом — ярче. Часовые выпучили глаза. Иванов даже ствол опустил.
—  Один? — с придыханием поинтересовался он.
—  Три, — Бандеролька готова была расстаться не только со своим фонариком, но и с фонариками Стаса и Телеграфа. — Редчайшая вещь из Джанкоя.
—  Джанкой. — Иванов подобрался, напрягся и снова прицелился. — И давно ты была в Джанкое, Гривна?
—  Давно, еще в марте. Мы с отцом выменяли эти фонарики у листонош и пошли дальше. Покупателя не было до сих пор, но я будто знала, что мы к вам заглянем.
—  И листоноши вам ничего не сделали?
—  Нет, — удивилась Бандеролька. — Гостеприимные были, как всегда. Мутанты, конечно, но мирные.
Неужели и сюда дошли нереальные слухи о листоношах, якобы нападающих на людей?!
—  И с тех пор вы в Джанкое не были? — продолжил допрос дотошный Иванов.
—  Нет, мы по другому маршруту шли. Чаще раза в год мы не возвращаемся, если очень не попросят. Иногда заходим в новое место — вот, как к вам заглянули. А что такое случилось?
—  Неужто не знаете? — с издевкой спросил Иванов.
«Пропали, — подумала Бандеролька, — что-то общеизвестное прошло мимо нас потому, что мы — листоноши».
— Папа болел, — грустно проговорила она, — мы останавливались, лечили его, почти ни с кем не общались, да и мне было не до новостей.
— Чем болел-то? — поинтересовался второй охранник.
— Да лучевухой, наверно, никто нам так и не сказал. Прошло, я не заразилась, но вот язвы остались, и голос у папы пропал.
Часовые переглянулись. От лучевой болезни вообще нет лечения, но кто знает, какие формы она может принимать. Живут же люди, та же атаманша, без защиты, и не умирают.
—  Скурвились твои листоноши, — сказал второй, безымянный, часовой. — Решили власть над Крымом взять, вот и творят непотребства.
«А на Казантипе все делали вид, что не в курсе, — вспомнила Бандеролька, — интересное кино получается».
— Неужели?! — ахнула она. — Вот сволочи! Так вы фонарики, значит, брать не будете?
— Как — не будем? — поразился Иванов. — Почему это? Вещь хорошая. Возьмем и атаманше один подарим. Еще есть листоношьи штучки?
Бандерольке очень хотелось ответить: есть, и даже две — Бандеролька и Телеграф, но она сдержалась.
—  Листоношьих нет, но есть хороший универсальный нож, — принялась перечислять она, выкладывая «товар», — фляжка, походный котелок, огниво...
Снаряжение часовых заинтересовало. Бандерольке жаль было расставаться с хорошими вещами, но делать нечего. Впрочем, ничего на обмен часовые сию секунду предложить не могли, и вздыхали горестно.
— Так впустите? — жалобно спросила Бандеролька. — А я вам — два фонарика. А деньги потом отдадите. Папа очень устал.
Телеграф вспомнил, что он — больной лучевухой торговец Длинный Рубль и очень натурально закашлялся.
— Черт с вами, — решил Иванов, — пойдем, провожу. Дезактивацию пройдете, зараженные вещи в камеру спрячете.
Внутри оказалось обыденно.
Бандеролька уже много раз была в пещерах, каменоломнях, бункерах, канализационных ходах и убедилась: все они, в принципе, одинаковы. Разнятся только перекрестки и ходы, где-то все коридоры горизонтальны, а где-то — в несколько уровней и связаны шахтами; где-то приходится ползти или идти пригнувшись, а в других — Один, конь Пошты, спокойно проскачет, но общего больше.
Во-первых, под землей всегда тише, чем на поверхности. Многометровая толща камня отделяет идущих (ползущих) по пещере от привычной суеты, от свиста ветра, шелеста листьев, шагов прохожих, птичьих трелей, голосов людей, лая собак, шороха волн. Во-вторых, под землей пахнет только тем, что ты принес, да еще сыростью. В-третьих, одинаковая температура, здесь нет дня или ночи, нет весны и нет зимней стужи. Здесь вообще нет времени. Ну и, конечно, сама путаница ходов, изгибы и углы, кажущаяся бесконечность темных коридоров, их повторяемость... Все системы одинаковы.
Аджимушкайские каменоломни, естественно, не были исключением из правил.
После обычной системы очистки и дезактивации Бандеролька с Телеграфом (точнее, Гривна с Длинным Рублем) оказались в центральном коридоре. Такое ощущение, что здесь прошли бои — стены были местами обрушены и заложены известняковой кладкой, пол — неровный, то вверх, то вниз, исшарканный шагами за десятилетия. Вдоль стен тянулись толстые жилы кабелей и горели редкие светильники — тускло, в половину накала. Проводником выступал уже знакомый листоношам Иванов, без противогаза он оказался мелким, по плечо Бандерольке-Гривне, белобрысым вечным мальчишкой. Ему могло бы быть семнадцать-двадцать, но носогубные складки, красные белки и нос в прожилках, а так же порядком поредевшая шевелюра выдавали мужчину хорошо за тридцать. Плечи у Иванова были узенькими и покатыми, ноги — кривоватыми, и вообще он производил впечатление крепко поддающего (водка, говорят, от радиации спасает) и нездорового подземного жителя. Этакая бледная поганка.
Покинув пост, Иванов стал разговорчивым и дружелюбным — наверное, почуял наживу.
— Аджимушкайские каменоломни — мы зовем логово «Мушками» — место легендарное, овеянное славой. Тут сначала просто добывали камни, а потом война шла. Вроде, не та, которая перед Катастрофой, а подревнее. Вот и поставили памятник при входе героическим защитникам не помню чего. Какого-то союза или какого-то альянса, что ли. Потом сделали музей, а после мы уже тут заняли. Атаманша с Барином тут организовали все.
— А не страшно под землей? — поддержала беседу Бандеролька.
— Да чего тут бояться! — отмахнулся Иванов. — Я каждый камень знаю.
Бандерольке хотелось бы, чтобы его голос звучал несколько уверенней. Телеграф, скованный нежданным обетом молчания, только хмурился.
— И никто тут не водится, кроме людей? — задала Бандеролька наводящий вопрос.
— Болтушки разве что. — Иванова конкретно передернуло. — Но они не смертельные. Идиотом только стать можно.
О болтушках Бандеролька не слышала — но мало ли, что водится в Крыму. Развивать тему она не решилась — накликаешь еще.
— Далеко нам идти? Мы к атаманше идем?
— К ней, а к кому же. Она в штреках смерти, — Иванов произнес название и нервно заозирался. — Не любит публичность. Пока доберешься — проголодаешься. Атаманша, как я говорил, людей не любит. А Барин, напротив, очень любит. Почти как болтушка. Забалтывает насмерть. Поэтому любящая дочь его и держит в Штреках.
— Название нехорошее — Штреки смерти...
— Это чтобы люди боялись.
— Как болтушек? — не сдержалась Бандеролька.
Они как раз свернули с главной тропы в какой-то темный штрек, Иванов тут же зажужжал новым фонариком. Бандеролька же воспользовалась обычной «зеркалкой» — консервной банкой, надрезанной с одной стороны, со свечой внутри. По опыту она знала, что обитатели пещер обожают рассказывать страшные истории. Конечно же, Иванов не упустил случая напугать пришлых.
—  Болтушки — страшные существа. Во-первых, они бессмертные. Не, серьезно. Если кого поймают, начинают рассказывать о Сталине. Вот ты знаешь, кто такой Сталин? А я знаю, один раз еле от болтушки ушел.
—  Они разумные?
—  Не думаю. Повторяют одно и то же по сто раз, как будто заело. Про Сталина, значит, своего. Это был такой вождь в доисторические времена. И вот вроде, ничего болтушка не делает, только держит и говорит. Но люди не выдерживают, мозги-то не резиновые, идиотом стать можно. Так что увидишь — не здоровайся, беги.
—  А как они выглядят-то?
—  Как бабки.
—  В смысле?
—  Как древние бабки в синих халатах. Говорят, они тут то ли уборщицами были, еще во времена музея, то ли билетершами. А потом приключилась Катастрофа, и они мутировали. И никак не перемрут. Одно хорошо: территориальные. Где одна водится, там другие не ходят. И медленные, удрать можно, если уши вовремя заткнешь.
Телеграф не удержался — хмыкнул недоверчиво. Бандеролька только головой покачала. Разное, конечно, существовало в подземельях, но бессмертные бабки? Нет, вряд ли. Очередная страшилка, легенда для новеньких, чтобы не совались, куда не след.
Штрек изогнулся и раздвоился. Иванов помедлил секунд пятнадцать — и это напугало Бандерольку больше легенды о болтушках. Кажется, не так хорошо здесь проводник ориентируется. Заметив испуг спутников, Иванов поспешил объясниться:
— Редко здесь хожу, этот путь и на карту-то не нанесен, чтобы Барина и Пееву не тревожили. Но вы не волнуйтесь, я дорогу найду. Дальше каменоломен не заблудимся.
Звучало не слишком обнадеживающе.
Этот коридор был совсем узким — еле-еле протискивался плечистый Телеграф. И довольно низким — даже Бандерольке периодически приходилось пригибаться. Потолок не производил впечатления надежного: над головой нависали плиты, готовые вот-вот обвалиться, желтоватые, белые, зеленые... Под ногами — каменное крошево. Приходилось одновременно смотреть и вверх, и вниз, чтобы не упасть и не задеть какой-нибудь «висяк».
Иванов двигался сноровисто, убегал вперед, ждал Бандерольку и Телеграфа. Они шли гораздо медленнее, осторожно. Кажется, над головой похрустывало и поскрипывало.
Снова свернули, пришлось перебраться через завал. Иванов встревожено зыркал по сторонам, Бандеролька нервничала. Катастрофа загнала в подземелья огромное количество людей, процентов восемьдесят населения, наверное. И все-таки человеку плохо без простора и свежего воздуха, без солнца и воды: начинает мерещиться всякое.
Бандерольке, например, уже несколько минут казалось, что неподалеку кто-то бормочет, тянет и тянет старческую скороговорку про «а вот в наше время» и «проститутки и наркоманы». И нудит, и нудит, и гундосит, и гундосит. Сначала не замечаешь, а потом действует, как комар: вроде, и не кусает пока что, но лучше бы уже крови напился и заткнулся. Да что угодно, лишь бы заткнулся, не нудел, а то мозги закипают. И уже ничего, кроме этого звука, не слышишь, не замечаешь.
Поймав себя на том, что злится, Бандеролька остановилась.
—  Вы ничего не слышите?
Телеграф с раздражением мотнул головой, Иванов же напрягся:
—  Кажется...
—  Да вы прислушайтесь!
—  Водокап, — постановил Иванов. — Пойдем, заодно и попьем. Вода чистая, через много метров известняка фильтруется.
Водокап действительно вскоре обнаружился: система пластиковых стоков и труб, по которым сочилась, накапливаясь в старой эмалированной ванной, вода. Прозрачная и холодная, подернутая тонкой известняковой пленкой. Но капанье воды не было тем звуком, который раздражал Бандерольку — тот будто бы немного отдалился или скрылся за поворотом, но никуда не делся.
Может быть, подземные осы? Но откуда бы взяться насекомым на такой глубине? Должно быть, давящая тишина пещеры так действует — мозг обманывает сам себя, придумывает несуществующие раздражители.
—  А чем вы питаетесь? — напившись, спросила Бандеролька, только чтобы заглушить бормотание.
—  Грибами питаемся и кротятиной. Кротов разводим. Ну и топинамбур тоже выращиваем для витаминов. А то, говорят, пока не додумались, были случаи цинги.
Навязчивый звук не прекращался.
—  Вы точно ничего не слышите?
Телеграф попытался подать знак: покрутил пальцем у виска и сделал жест, будто сам себя душит. Кажется, он слышал.
Иванов покрутил головой и побледнел — даже в тусклом свете фонарика было видно.
—  Болтушка, — прошептал он. — Ох, попали. Все, теперь — только драпать. Понять бы еще, откуда подкрадывается.
Бандеролька почувствовала себя голой: оружие она оставила в камере хранения вместе со всем радиоактивным и дезактивации не подлежащим. Респиратор, кстати, пришлось оставить там же, и теперь Бандеролька закрывала лицо арафаткой, как и Телеграф, грим которого смылся под душем.
Иванов-то их в лицо не знал, а вот атаманша — знала.
Впрочем, кажется, атаманша не была самой большой проблемой на данный момент. Они поспешили прочь от водокапа, но звук не отдалился, напротив, заполнил весь коридор, совсем низкий, пришлось идти, согнувшись. Нудели стены, стенал потолок, покряхтывал пол, и воздух дрожал от ненависти ко всем моложе семидесяти лет.
В конце концов, неуважительно было бы просто убежать. Пожилым людям тяжело, у них вечный дефицит общения, их игнорируют, не замечают. А обязаны замечать! Ведь не было бы нынешней беспокойной молодежи, если бы не старшее поколение.
«Стоп, — подумала Бандеролька, — это как с феодосийскими котами, не мои мысли, просто эмоции от нудежа. Что ж за болтушки такие?»
— В шкуродер, — скомандовал Иванов и принялся протискиваться в дырку в стене.
Бандерольку передернуло. Каменная кишка была очень и очень узкой — верткий Иванов туда пролезал, а вот Телеграфу могло прийтись туго. Пока она размышляла, Телеграф схватил ее за шкирку, встряхнул и прорычал еле слышно:
— Ты — следующая.
— Вперед! — донеслось из дырки. — Здесь по прямой, не бойтесь.
Пришлось послушаться. Бандеролька загасила свечу — все равно не удержишь, и нырнула в шкуродер.
Стало очень тесно и очень страшно.
Камень сдавил Бандерольку со всех сторон: здесь приходилось ползти по-пластунски, цепляясь коленями и локтями и рискуя приложиться макушкой о потолок. Дыхание стало громким, и, кажется, воздуха стало меньше. Впереди мерцал огонек: это Иванов, выбравшись, подсвечивал путь, чтобы ползущие следом не пугались. Заблудиться было нереально: прямой коридорчик, недлинный, метров в пятнадцать-двадцать.
Но хоть голоса болтушек заглохли.
Бандеролька, однако, не могла заставить себя пошевелиться. Будто уже съели и переваривают, будто лежишь в могиле, и жизнь закончена.
Мигал фонарик.
Она приказала себе ползти: пусть руки и ноги как чужие, пусть каждое движение дается через силу, надо вперед. Обязательно надо. Глупо получится, если сейчас Телеграф начнет подталкивать в задницу.
Бандеролька заработала конечностями, пребольно царапнулась животом о выступ и вывалилась из шкуродера в небольшой зал, где сидел Иванов и ждал ее.
Тут же вернулся звук болтушек.
Кажется, он стал даже ближе.
Телеграф пролез шустро, Бандерольке показалось, что гораздо быстрее ее. Высунулся по пояс из норы, прислушался. Видно было — его разрывает, так хочется что-то сказать, но пока что стоило поддерживать реноме. Бандеролька отрицательно покачала головой. Телеграф нахмурился, выпростал руки и повторил жест, будто его кто-то душит.
—  Длинный Рубль хочет что-то сказать, — заметил Иванов.
—  Папа, ты слышишь болтушек? — осведомилась Бандеролька.
Телеграф энергично закивал.
К бубнежу, уже вполне различимому — понятно было, что это слова, но разобрать удавалось лишь отдельные: «в наше время», «неблагодарные», «при Сталине» — прибавилось энергичное шарканье. Бандеролька прям видела стоптанные тапки, шелестящие по камням. Тяжело, наверное, дряхлой бабке карабкаться по завалам.
—  Что делать будем? — спросила Бандеролька.
—  Вы хорошо бегаете?
—  Неплохо.
Телеграф уже выбрался наружу и теперь сосредоточенно отряхивался. Всем видом он демонстрировал, что маскировка его задолбала, и он с удовольствием бы принял командование.
—  Тогда надо драпать, — обрисовал стратегию Иванов.
Бандерольке вспомнился древний анекдот: пришли белки к мудрой сове и стали жаловаться, что их все обижают; мудрая сова посоветовала белкам стать ежиками. Когда белки спросили: «Сова, но как нам это сделать?!», она ответила: «Я стратег, а не тактик». Вот и Иванов — стратег, а не тактик.
— Куда — драпать?
Белобрысый пожал плечами.
— Не знаю. Мне казалось, мы выберемся в другой штрек по шкуродеру. Но оказались ближе, а не дальше.
— Так что, обратно?
— В системе нельзя возвращаться тем же путем, она этого не любит.
Телеграфа прорвало:
— Ты во все приметы веришь, моль подземная?!
От неожиданности Иванов растерялся. Бандеролька шикнула на листоношу — бесполезно, его было уже не остановить.
— Ты вообще соображаешь? Ты ходы хоть знаешь?
— Каждый сталкер знает ходы, — надулся Иванов.
— Сталкер? — переспросила Бандеролька, тщательно выговорив незнакомое слово.
— Мы так себя называем. Атаманша Пеева говорит, что сталкеры — древний мудрый народ, скрывавшийся от взглядов обывателей и воевавший с мутантами. А тебе, Длинный Рубль, смотрю, на пользу пошел пещерный воздух.
— С перепугу вылечился, — подтвердил Телеграф. — Давай быстрее соображай, вынь голову из задницы: куда эти кошелки-балаболки не суются?
— В Штреки смерти не заходят, в центральные ходы и в жилую зону тоже.
— А мы где?
— Не знаю. Системник водит, Черный спелеолог. Заплутал я немного. Сейчас сориентируюсь.
— Так. Нафиг. — Телеграф заметался по залу в поисках выхода.
Бандеролька затеплила свечу. При быстром передвижении зеркалка была практически бесполезна, но сейчас выручала: зал стал виден. Из него вели два хода и все — через завалы. Левее или правее? Потолок весь в трещинах, кажется, вот-вот рухнет, под ногами — плотная рыжая глина. Наверное, здесь было подтопление.
—  Главное — спокойствие, — сказала Бандеролька и не узнала собственный голос, такой внезапно рассудительный. — Ну что нам сделает одна-единственная бабка?
—  Была у меня теща, — поведал Телеграф, окончательно выйдя из образа папочки-торговца, — скажу тебе, та еще змея. Тоже — одна-единственная бабка. А хуже ядерной войны по разрушительному эффекту.
—  Люди. — Иванов аж рот открыл от удивления, — вы кто?!
—  Торговцы, — мрачно ответила Бандеролька. — Юань... тьфу, Рубль и Гривна. Давай не спрашивать, а ноги уносить.
Предложение было на редкость своевременное, но трудновыполнимое. Совершенно неясно было, откуда движется болтушка.
—  Налево, — решила Бандеролька просто для того, чтобы что-то решить.
Как ни странно, этот вариант всех устроил. Пропустив Иванова как самого опытного и к тому же с фонариком, вперед, они ломанулись в левый проход. Бандеролька, карабкаясь по обломкам известняка, едва не подвернула ногу и сбила локоть. Свет беспорядочно метался, высвечивая извивы черных трещин, белоснежную каменную крошку, разноцветные плиты. За завалом оказался штрек — прямой и довольно высокий, Телеграфу не пришлось нагибаться.
И прямо посреди коридора, подбоченясь, стояла бабка. Стояла и бубнила.
Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: эта не отстанет. Линялый уныло-синий халат до середины голени облегал толстый живот и сдувшиеся, но все еще большие груди. На тощих варикозных ногах были стоптанные тапочки неясно-серого цвета. Зубы высверкивали золотом, сморщенные губы шевелились, морщинистые щеки подрагивали. Злобно поблескивали глаза из-под нависающих дряблых век. При этом лицо было тронуто косметикой, а крашеные короткие каштановые волосы уложены «с начесом». На пальцах — облупленный алый лак. Воплощение бабкинского духа.
— В наше время кто попало по музею не шастал, — завела бабка, — нет, вы послушайте меня, в наше время оборванцев всяких сюда бы не пустили. А уж девка в штанах — позорище, проститутка, куда родители смотрят, и ходят тут всякие, разворовывают народное достояние, Сталина на вас нет!
Всю тираду она произнесла монотонно и на одном дыхании, с плачуще-негодующими интонациями. Бандерольке стало дурно. «Нет, — подумала она, — такая сама не сдохнет, такую даже не убьешь так сразу».
— И шастают, и шастают, а я — убирай. А раньше как? Приходят вежливые, Тамал, может, чайку попьете, отдохнете, а я говорю: нет, всю жизнь трудилась и дальше буду, пока не помру, на благо родины, а то вы же без меня пропадете, грязью зарастете, у вас только гулянки на уме да мужики, проститутки вы валютные, откуда вот у вас деньги-то на украшения да на Крым? Курвы вы, шлендры! А парни у вас — наркоманы и алкоголики, каждый вечер пьяные валяются, вот ведь непотребство, вырастили неблагодарных, сумку до дома не донесут, место в транспорте не уступят, только и норовят с работы пораньше сбежать, а я такой не была, в наше время таких сразу в лагеря отправляли, труд из обезьяны сделал человека...
Бандеролька поняла, что больше не в силах выносить эту муть. Монолог гипнотизировал, подавлял волю.
— Нет, чтобы помочь, чтобы сказать: Тамал, давайте, мы здесь уберем, а вы отдохните, научите нас, как жить, вы жизнь-то прожили, опыта много, знания передать надо. Вот вам и передам знания, вы послушайте старую женщину, я же Сталина помню...
Захотелось кричать и колотить по стенам. Бандеролька в отчаянии посмотрела на спутников: Телеграф бешено вращал глазами и сжимал кулаки, Иванов, кажется, поддался гипнозу, разве что слюну не пустил. Еще несколько минут — и они превратятся в зомби. Наверное, следуя логике бабки-болтушки, будут мести штреки и следить, чтобы не шлялись тут всякие.
Прилив ненависти был внезапным и очень сильным.
Бандеролька не знала бабушку, у нее не было двоюродных тетушек, престарелых соседок и учительниц и всяких ископаемых родственников, нуждающихся в присмотре. Она выросла в Джанкое среди листонош, и ни разу не сталкивалась с тем, что возраст и опыт могут быть не равны мудрости. Если человек был идиотом в двадцать, он таким и в восемьдесят останется. Раньше Бандеролька об этом не задумывалась, не задумалась и сейчас — мысли промелькнули в одно мгновение, ошпарив неприятием: эту тварь нужно убить.
Она, мягко говоря, зажилась. Она — опасный мутант, по каким-то причинам получивший бессмертие, если верить Иванову, и окончательно свихнувшийся от сознания собственной значимости. Понятно, что болтушка одинока: никто не сможет выносить подобное общество. И все желания бабки, прикрытые красивым предлогом передачи знаний — только желания подчинять, унижать, не давать жить тем, кто моложе, красивее, умнее, кто — не она.
—  Старая ты сволочь, — прошипела Бандеролька, чувствуя, как что-то в ней переворачивается.
Наивная вера в людей и победу разума, кажется, приказала долго жить. Бодрящий цинизм омыл восприятие.
Бабка заквохтала. Бандеролька не вслушивалась в ее бормотание.
—  Старая ты облезлая развалина! Внуков, небось, заела, в могилу свела? Дети тебя знать не желали, ждали, когда помрешь? Невестка ревела по ночам, да? Да так тебе и надо!
Болтушка, кажется, увеличилась в размерах и поперла на Бандерольку. Оружия не было. В способностях бабки листоноша не сомневалась: растопчет, глаза выцарапает, а мужики, скованные культурным запретом на убийство пожилой женщины, и пальцем не пошевелят. Бандеролька подхватила камень и запустила в бабку.
Обломок известняка прошел мимо — бабка уклонилась с неожиданной для ее возраста и комплекции скоростью. Бандеролька потянулась за следующим обломком, болтушка внезапно оказалась рядом, слышен был ее запах — нафталина, приторных духов, лака для волос и гнилых зубов.
Бандеролька зажмурилась и опустила камень на голову бабке.
Хрустнула кость и стало тихо. Она осторожно открыла глаза: болтушка валялась грудой тряпья у ног.
— Хренасе, — пробормотал Телеграф, — хренасе...
— Сильна, — подтвердил Иванов. — Из наших так только Пеева может.
— Я ее что, убила?
— Оглушила. Но это не беда, — обрадовал сталкер, — кровь есть, сейчас вылезет падальщик и заберет.
— Кто?! — поразилась Бандеролька.
— Падальщик. Насекомое с человека размером, на заду — раздвоенный хвост, вроде вил. Накалывает раненых или больных, утаскивает к себе и личинок в них откладывает. Так что бабка теперь — просто консерва.
— Может, добить? — засомневался Телеграф.
— Я не смогу, — развел руками Иванов. — А вы?
— Нет, — сказала Бандеролька. — Не смогу. Точно унесет ее падальщик?
— Абсолютно точно. Здоровых не трогают, а больных — всегда.
— Сурово у вас здесь, — заметил Телеграф, с брезгливой миной отходя от бабки.
— Не суровей чем у вас, листоноши, — ответил Иванов.

* * * 

—  Но как ты догадался?
Они убрались подальше от тела бабки, Иванов, кажется, начал ориентироваться, и Телеграф решился задать волнующий его вопрос.
—  Ну, во-первых, ты начал говорить. И язвы твои смылись. Двигаетесь вы не как торговцы, а как бывалые воины. Во-вторых, мало кто способен убить бабку. Я серьезно. А кто может? Правильно, другие мутанты. А вы внешне на мутантов не похожи. Значит, вы — листоноши.
—  А ты не такой дурак, каким кажешься, — вставил Телеграф.
Бандеролька молчала. Она с трудом переживала собственный поступок. В бою — да, Бандеролька могла убить врага. Но бабку? Безоружную? Только потому, что решила — такое не должно существовать? И какой ты после этого листоноша, какой носитель идей гуманизма и радетель за цивилизацию?
Телеграф, оказывается, был в курсе ее переживаний. Он положил руку на плечо Бандерольке:
—  Добро пожаловать в реальный мир. Рано или поздно каждый из листонош понимает: не все то человек, что на двух ногах.
—  Это точно, — согласился Иванов.
—  Кстати, — очнулась Бандеролька, — Иванов. Ты нас к атаманше ведешь?
—  Пытаюсь. А ты боишься, что я тебя сдам? Не сдам. Вы могли меня убить, могли бросить. Не сделали. И вы безоружны, иначе ты бы болтушку мочила не камнем, а чем-нибудь более удобным.
Бандеролька кивнула:
—  Ты пойми, мы не ссориться пришли. Нам нужен доктор. Которого к Барину забрали. Он — из нашей команды, я не могла просто забить на то, что его похитили.
—  Похитили?! Доктора??? Да он сам приехал, на Пееву слюной капая.
Новость слегка ошарашила Бандерольку. Произошедшее предстало в ином свете, не лучшем для доктора Стаса.
—  Правда, — тут же добавил Иванов, — если Пеева захочет, за ней мертвый пойдет. Потому и атаманша: дар убеждения уникальный. Папа ее, Барин, просто убалтывал, что та болтушка, а Пеева как посмотрит — и клиент готов. Так что вашего доктора я бы не винил.
Телеграф задумчиво кивнул.
—  Но вы не думайте, силой его держать не будут. Тем более после того, как ты, Гривна...
— Бандеролька, — улыбнулась она.
— Даже так? Ну хорошо. После того как ты, Бандеролька, Тамалиху прикончила. За это тебе все сталкеры в ноги поклонятся, уверяю.
Коридоры пошли прямые, но без признаков цивилизации. Иванов зашагал уверенно. Откуда-то тянуло табачным дымом, карбидом, керосином и жареным мясом, должно быть, кротятиной.
— Штреки смерти, — провозгласил Иванов. — Мы почти на месте.
Он свернул с тропы в неприметный отнорок, отодвинул занавеску — кусок полиэтилена, и сказал:
— Доброго времени, атаманша Пеева. Я к тебе гостей привел.
У Бандерольки нехорошо засосало под ложечкой: сомнительно, чтобы Ната Пеева обрадовалась листоношам.
— Ну заводи, раз привел, — раздался знакомый резкий голос.
Бандеролька с Телеграфом протиснулись следом за Ивановым.
Они оказались в просторной комнате — то ли гостиной, то ли столовой. По крайней мере, там был деревянный грубый стол и деревянные же скамьи. По стенам висели светильники — электрические, но в центре стола красовался подсвечник, с которого натекла целая лужа воска. Каменные стены были кое-где драпированы коврами, и ковер же был под ногами — истертый, но все еще яркий. Все вместе производило впечатление жилища разбойников, чего-то средневекового.
Во главе стола, в единственном кресле, сидела атаманша Пеева. Под землей не бывает тепло, а эта комната не отапливалась, и атаманша была в длинном вязаном платье, а на плечи накинула шаль. Увидев столь домашний облик воинственной женщины, Бандеролька совсем растерялась. Атаманша отложила книгу (еще один диссонирующий с образом штрих) и поднялась навстречу гостям.
—  Листоноши, — удивилась она. — Зачем вы здесь? С тебя, Иванов, я попозже спрошу, почему ты их впустил и привел.
—  Мы пришли за своим другом, — ответила Бандеролька, чувствуя, что невольно поддается очарованию атаманши.
Высокая, резкая, спортивная, с тонкими чертами лица и горящими черными глазами, она была очень притягательна даже для гетеросексуальной Бандерольки. Хотелось стать ее подругой, что ли. Или хотя бы не быть врагом.
Ну и, конечно, на фоне такой яркой женщины Бандеролька ощущала себя бледной молью, что уверенности и наглости не придавало.
—  А с чего ты взяла, что он захочет с вами уйти? Ему тут неплохо.
—  Вообще-то, это — его долг, — заявил Телеграф, чарам атаманши не поддавшийся. — Вы вот сидите тут под землей... Кстати, я присяду. — Он опустился на лавку и скрестил руки на столешнице. — И думаете, что так будет продолжаться вечно. Что вы приспособитесь — ну да, мы-то с вами, товарищ атаманша, прекрасно можем есть зараженную еду и существовать на поверхности, так что доля разумного в этом есть. Мы приспособимся. И скатимся в каменный век. Это сейчас у нас феодализм...
—  И листоноши, — с ехидной улыбкой перебила Пеева, — все делают для того, чтобы перейти к стадии централизованного государства.
—  Ерунда и провокация, — отмахнулся Телеграф, но с мысли сбился.
—  Мы скатимся в каменный век, утратим остатки знаний, — сказала Бандеролька. — Человечество перестанет существовать. И неизвестно, сможет ли когда-нибудь восстановиться. Мы пытаемся этому препятствовать. У нас есть информация, которая может все изменить. И нам очень-очень нужно для этого в Керчь.
—  Звучит красиво, продолжайте. Люблю сказки.
—  Да не сказки это! — Бандеролька неожиданно для себя жахнула кулаком по столу. — Что, нравится править подземным народцем? Сталкерами своими командывать? О большем и не думаем, папочку лечим?
—  Ты моего отца... — побледнев, атаманша поднялась Бандерольке навстречу.
В дальнем конце зала шевельнулся ковер, и в комнате стало на одного человека больше. Вошедший был абсолютно лыс, голову имел бугристую, нос — картошкой, фигуру атлетическую.
— У меня есть идея, — с порога начал он, — предлагаю выслушать и обсудить. Если уж у вас и правда есть информация, и это не является сказкой или обычной чушью, которую цивилизованные листоноши впаривают неразумным селянам, — тараторил мужчина с нереальной скоростью. Бандеролька заметила, что Иванов отвернулся и старается расслабиться, не слушать, — то давайте попробуем поступить следующим образом. В нашем мире надо помогать друг другу, но бескорыстная помощь исключена — она разлагает население и...
— Папа! — простонала атаманша.
Барин на секунду заткнулся, но тут же продолжил, правда, с другого места:
— Так о чем это я? О вашей якобы существующей информации. Мы готовы выделить вам еще одного человека, надежного, для помощи, потому что группа даже из трех обученных бойцов — это мало. Я пошел бы сам, но без моего интеллекта, если мне доведется погибнуть, здесь все рухнет, хотя генофонд и был передан дочери. Но больше одного бойца я вам не дам, а то вы будете нервничать. С вами пойдет Зяблик. Во-первых, она очень быстро бегает, во-вторых, хорошо соображает и знает Керчь.
— Стоп. — Бандеролька тряхнула головой, чтобы собрать в кучку звенящие от напряжения мозги.
Вспомнились болтушки. Монолог Барина был более информативным, но все равно не мудрено было запутаться.
— Давайте по пунктам, пожалуйста. Вы хотите, чтобы ваш человек пошел с нами, и таким образом вы получили часть информации?
—  Да, и...
—  Подождите, пожалуйста. Вы даете нам одного человека в сопровождение.
—  Да, но...
—  Да подождите же! Дело в том, что толку от информации не будет. Мы ищем... место. Оно — за проливом. А когда найдем, поделимся со всем цивилизованным миром.
—  Легенда о чаше Грааля? — улыбнулся Барин. — Которую стоит перевернуть — и блага посыплются?
—  Примерно, — согласилась Бандеролька, хотя и не знала, что за кружку такую упомянул собеседник. — Но это не легенда, а правдивая информация.
—  Допустим. Допустим. — Он прошелся по комнате. — Ваш доктор хорошо меня подлатал, спасибо ему большое. Прям человеком себя чувствую. Доктора я с вами, конечно, отпущу, несмотря на матримониальные планы Наты. Но Зяблик все равно пойдет с вами. Я же глубоко в душе идеалист, хоть и ненавижу быдло. А людей люблю. И готов благами поделиться.
—  Папа! — снова простонала Пеева. — Ну помолчи ты минуту. Дай людям в себя прийти.
Бандеролька остро пожалела атаманшу: это же с рождения такой психической атаке подвергаться — свихнуться можно.
Барин, кажется, обиделся, а может, внял мольбам.
—  Ладно, — сказала Пеева с досадой, — как папа решил, так и будет. Может, вы устали с дороги и хотите отдохнуть?
—  Пожрать мы хотим, — ответил Телеграф. — Ни разу не пробовал кротятины.
—  Хорошо. Сейчас я вас размещу, вы пообедаете, а я схожу за доктором и найду вашу сопровождающую — Зяблика.
Бандеролька поняла, что Пеева хочет попрощаться с доктором, и возражать не стала.

Глава 15
КТУЛХУ

Улицы Коктебеля были зловеще пустынны. Нет, понятно, час ранний — только-только взошло солнце, и всем порядочным горожанам (за исключением тех, кто мобилизован Союзом Вольных Городов Крыма и сейчас хлебает лаптем щи под Джанкоем) положено спать, но ощущение было такое, что город вымер, причем довольно давно.
Конечно, после Катастрофы такое можно было сказать про любой из городов Крыма. Руины и обломки — вот что характеризовало большинство населенных пунктов острова, но люди, живучие, как сорняки, умудрялись как-то приводить эти руины в порядок, налаживать мирный быт, вешать занавески на выбитые окна, закладывать свежим кирпичом дыры в стенах, затевать какую-никакую, а все-таки жизнь. Как ни странно, для Пошты первым признаком цивилизации в незнакомом городе были дворники — казалось бы, мелочь, но если здесь озаботились чистотой улиц, то, скорее всего, тебе не перережут горло за понюшку табаку.
Коктебель же был похож на черно-белую фотографию самого себя. Все вокруг выцвело, выгорело под беспощадным крымским солнцем, утратило фактуру, стало плоским и ненастоящим, как театральная декорация. Дома стояли пустые и мрачные, ветер гонял по улицам засохшие клубки перекати-поля, разросшийся на стенах плющ и дикий виноград имели темно-фиолетовый, неживой цвет.
На первый труп отряд наткнулся еще на входе в город. Мумия, а не труп — иссохшийся, коричневый, весь сморщенный, в полуистлевшей одежде. Не поймешь даже, мужчина это был или женщина. Профессор осмотрел тело:
—  Странно как-то, — сказал он. — Глаз нет совсем — ну ладно, птицы склевали. Но такое впечатление, что он не сам сгнил, а будто бы его... ну не знаю... в духовке запекли. Предварительно выкачав кровь и лимфу. Следов разложения нет, гнили тоже. Странно.
И чем дальше продвигался отряд по улицам Коктебеля, тем чаще профессор произносил это слово. В одном из узеньких переулков, где неба не видно из-за смыкающихся над головой балконов, они нашли тела трех человек, судя по всему, семьи — папа, мама и ребенок лет пяти. У всех на лицах лежали дохлые осьминоги или что-то очень на осьминогов похожее — желеистое, с присосками. В руке мертвый отец семейства сжимал мачете, лезвие которого покрывала засохшая голубая кровь.
—  Не нравится мне эта хрень, — пробормотал Воловик.
Три квартала спустя они снова наткнулись на голубую кровь —теперь уже на асфальте, совсем свежую, не успевшую засохнуть. На стенах домов тоже были странные потеки, больше смахивающие на слизь — зеленовато-белую, как гной.
И пахло от стен и асфальта йодом и морем.
—  Что же здесь произошло? — потрясенно спросил мичман Зиняк, когда за следующим поворотом перед отрядом предстала поистине ужасающая картина: гора трупов, разорванных на куски, — руки, ноги, головы отдельно — сваленная у ворот какого-то гаража.
—  Ужас, — прошептал профессор. — Ужас. Последние слова полковника Куртца.
—  Чего-чего? — переспросил Костя.
— Неважно, — сказал профессор. — Похоже, друзья мои, что в своих поисках мы достигли сердца тьмы.
—  Я знаю, что здесь было, — мрачно поведал матрос Воловик. — Я слыхал от таком. От старых моряков. Мне боцман на «Адмирале Лазареве» рассказывал. Это морской народ. Твари из моря. Они иногда приходят с приливом. Их никто не видел. Точнее, те, кто их видел, уже мертвы и никому ничего не расскажут. Они оставляют такие следы. Рвут людей на части. Высасывают мозг через глазницы. Пьют кровь. У них есть щупальца. С присосками. Могут высосать человека досуха за полминуты. Но я думал, что все это байки...
—  И зверь выйдет из моря... — опять непонятно забормотал Кайсанбек Аланович.
— Я тоже про это слышал, — кивнул мичман Зиняк. — Их еще называют ктулками.
—  Ктулху, — поправил профессор. — Правильно говорить — ктулху, а не ктулку.
—  Тссс! — зашипел на них Воловик. — Нельзя произносить вслух! Они услышат и придут!
— А! — махнул рукой профессор. — Это уже, извините, детская страшилка. Очевидно, мы имеем дело с новой формой жизни, биоценоз Черного моря после Катастрофы претерпел значительные изменения, о которых мы, к сожалению, очень мало знаем...
Его прервал странный звук, донесшийся с соседней улицы. Чавк. И потом еще серия — чавк-чавк-чавк.
А потом биоценоз Черного моря протянул над крышей гаража щупальце размером с телеграфный столб — бледно-лиловое, усеянное сотней тошнотворно-розовых присосок.
— Тентакль! — взвыл профессор. — Бежим!
Пошта, Зиняк и Воловик вскинули автоматы. Пули из «Тавора» и «калашей» с грохотом врезались в резиноподобное щупальце — и отскакивали, не причиняя твари ни малейшего вреда. «Если у этого осьминога, — мельком подумал Пошта, потянувшись за гранатой, — такая нога, то какого же размера он сам?».
Граната по пологой дуге пролетела над гаражом и взорвалась. В небо ударил фиолетовый фонтан, больше всего похожий на чернила. Но зловещее чавканье раздавалось уже со всех сторон, а гранаты у Пошты, как ни прискорбно, закончились.
Отряд снова бросился бежать. Впереди бежал профессор, причем с таким видом, как будто знал дорогу. Матросы отстреливались, Пошта держал в поле зрения запаниковавшего Костю.
—  Сюда! — махнул рукой профессор.
Он вывел их на набережную коктебельской бухты — и тут выяснилось, куда подевалось все население Коктебеля. Сотни, если не тысячи людей слонялись по каменистому пляжу, а вместо лиц у них были все те же кальмары, присосавшиеся к глазам, ушам и рту. Только эти кальмары, в отличие от виденных ранее, были живые и жадно пульсировали. Люди же бродили, точно зомби, ничего не видя и натыкаясь друг на друга.
В море раздался плеск, и над горизонтом взметнулось еще одно щупальце, больше всех прежних — диаметром метров пять и метров сто в длину. Выгнувшись вопросительным знаком, щупальце, точно перископ подводной лодки, покрутилось из стороны в сторону и безошибочно указало на отряд Пошты.
Все это происходило в полной тишине, завораживающе-гнетущей. Но Пошта почувствовал странную вибрацию в черепе, и волоски на затылке зашевелились — как тогда, в Советском, где погиб Штемпель, а мутанты-нетопыри обменивались ультразвуковыми воплями.
Пораженные кальмарами-мозгоедами коктебельцы развернулись и почти организованным строем двинулись на отряд. Благо скорость передвижения у них была крайне низкая — из-за плохой координации движений.
—  И куда вы нас завели, профессор? — поинтересовался Пошта, меняя магазин в автомате.
— Тут рядом дом Волошина... — запыхавшись, ответил Кайсанбек Аланович. — Был такой хороший поэт, — пояснил он, упреждая очередное «чиво» от Кости. — И дом у него славный, почти крепость, можно отсидеться, пока твари не уберутся обратно в море. Только до него надо еще добраться.
— Ну ладно, — сказал Пошта. — Попробуем. Очередями не стрелять, патроны экономить. Цельтесь не в голову — туда тяжело попасть, а в тазовую кость. С разбитым тазобедренным суставом даже эти твари не смогут двигаться.
Под канонаду одиночных выстрелов отряд медленно продвигался по набережной. Стреляли только в тех зомбаков, что подбирались слишком близко. Одного коктебельца по неосторожности подпустили почти вплотную, и кальмар, присосавшийся к его голове, внезапно отлепился и прыгнул, метнув реактивную струю чернил, прямо на лицо Воловику.
Если бы не Костя и его верный бумеранг — быть бы матросу еще одним источником протеина для морских гадов. Остро отточенный бумеранг рассек летящую тварь напополам. Завоняло страшно — как тухлыми яйцами.
Костя брезгливо подобрал изгвазданное оружие и пробормотал услышанное от профессора слово:
— Тентакли...
Пошта сделал себе отметку в памяти — поинтересоваться, что это значит.
Наконец, они добрались до пресловутого дома Волошина. Это оказался довольно-таки большой особняк на набережной, который, похоже, строился в несколько приемов. По крайней мере, архитектурных стилей в нем было намешано много. Тут тебе и шестигранная башня из песчаника, и классическая коробка из кирпича, и высокие стрельчатые окна, и пафосный фасад с колоннами, и балконы с наружной лестницей...
— Внутрь, скорее! — скомандовал Пошта, заметив, как подтягиваются поближе зомби, за которыми уже маячили щупальца выбравшихся на землю гигантских осьминогов.
Они едва успели заскочить внутрь и захлопнуть за собой тяжелую дверь, как в нее грузно врезалось щупальце размером с грузовик.
—  Ну, профессор, загнали вы нас в угол, — сплюнул Пошта. — И как теперь будем выбираться? Сейчас эта гадина весь дом обхватит своими щупальцами. Воловик, Зиняк, Костя! Марш баррикадировать окна!
—  Если я правильно понимаю, и если фольклор не врет, морские гады не очень любят ультрафиолет. То бишь солнечный свет и крымская жара им не по нраву, — заявил профессор авторитетно. — Так что надо просто немного обождать, и они уберутся обратно, к себе, в глубины Черного моря.
—  Ну-ну, — скептически процедил Пошта. — А если не уберутся?
—  Тогда мы что-нибудь придумаем, — беззаботно махнул рукой профессор, которого в данный момент безраздельно занимала экспозиция дома-музея. — Костя, дружочек, когда освободишься, я дам тебе почитать великолепные стихи, — причитал Кайсанбек Аланович, водя пальцем по корешкам книг в шкафу. — Это первые издания, с автографом автора!
С улицы донеслись выстрелы.
—  Так, — нахмурился Пошта. — Это еще что такое? Зомбаки научились стрелять? Или в городе есть кто-то еще?
—  Больше похоже на второе, — кивнул Воловик.
—  А я говорил, что за нами кто-то идет! — встрял Костя.
—  После плоскогорья змей и бомбежки с летучего города вряд ли этот кто-то остался бы в живых, — сказал Пошта. — Наверное, случайно кто-то забрел.
Окна забаррикадировали, двери подперли книжными шкафами (невзирая на протестующие вопли Кайсанбека Алановича — «как так можно обращаться с первоизданиями!»). Зомби вроде бы угомонились и побрели на звук выстрелов. Щупальце еще потыкалось в окна, разбило присосками пару стекол и принялось выжидать, пока добыча сама вылезет из ракушки.
Отряд стал ждать, пока солнце поднимется достаточно высоко и припечет настолько, чтобы проклятый осьминог убрался обратно под воду.
После бессонной ночи и марш-броска через плоскогорье все устали. Пошта назначил вахты — первым должен был дежурить Зиняк, потом Костя — и объявил привал на четыре часа.
Уснули сразу — как в воду провалились.
А когда проснулись — Костя пропал. Его не было нигде: ни на чердаке, где он вообще-то должен был дежурить с одолженным у Пошты «Тавором» (коллиматор позволял использовать короткий булл-пап как снайперскую винтовку на вполне приличных для городских условий дистанциях, до двухсот метров); ни в подвале, куда мальчишка сразу же полез с большим интересом — что-то там его дико заинтересовало; ни в библиотеке, куда профессор чуть ли не пинками загнал сорванца, приговаривая: «Читать надо больше, читать надо лучше».
Костя как будто испарился. Самое интересное, что все двери были закрыты и забаррикадированы изнутри. Следов силового или еще какого проникновения не было. Редкие зомби все еще слонялись по прокаленным солнцем улицам, щупальца гигантских спрутов втянулись туда, откуда росли — ктулхи ушли обратно в море; окна тоже были все заперты, кроме одного, на третьем этаже шестигранной башенки.
Пошта высунулся из окна и осмотрелся. Следов «кошки» не было, какое-либо альпинисткое снаряжение к стене тоже не крепили, остались бы выбоины в песчанике. Правда, была старая, ржавая водосточная труба возле окна — но залезть по ней наверх, по-тихому скрутить Костю, а потом спустить его вниз было нереально.
— Итак, — подвел итоги листоноша. — Это не зомби — раз. Они бы убили на месте и одним пацаном бы не ограничились. Это не ополченцы — два, те бы постарались скрутить всех или закидали бы нас гранатами. И вряд ли Костя сам удрал — три, ну не дурак же он в самом деле вылезать из безопасного места прямо в щупальца морских гадов. Вывод: ни хрена не понятно.
—  Надо искать щегла, — заявил Воловик.
—  Каким образом? — осведомился Пошта. — Следов-то нет. Зачистить Коктебель от зомби? Патронов не хватит. А к вечеру опять ктулхи полезут.
—  Ну не бросать же его! — возмутился профессор Кайсанбек Аланович.
—  Кто бы — и как бы — ни похитил Костю, его взяли живьем, без шума и пыли, и живьем же вытащили из дома. Значит, мальчишка все еще цел, и таковым останется, пока от него не добьются того, чего хотят. А чего от него могут хотеть? Что он знает? Только наш маршрут. И если Костя не дурак — а он не дурак, маршрут он им сразу и выдаст, не будет ждать интенсивного допроса...
—  Вы имеете в виду пытки? — побледнел профессор.
—  Угу, — подтвердил Пошта. — Костя всю жизнь прожил при листоношах, так что должен знать: пыток не выдерживает никто. Поэтому лучше сразу все сказать, поберечь здоровье. Что сделают похитители, узнав наш маршрут? Пойдут по следу, а Костю возьмут с собой как разменную монету. Вывод: оптимальная тактика — работа на опережение. Выдвигаемся на Кара-Даг, готовим засаду и встречаем гостей.
—  Рискованно, — заметил Зиняк.
—  Жизнь вообще рискованная штука, — холодно ответил Пошта. — Костя понимал, на что шел, когда за нами увязался. Я не буду рисковать своей миссией из-за одного пацана.
Принимать непопулярные решения — одна из обязанностей лидера. Все члены отряда понимали, что Пошта прав, что миссия важнее всего — но каждый в глубине души радовался, что не ему пришлось это озвучить.
Еще до того, как село солнце, выдвинулись на Кара-Даг.

Глава 16
КАПИТАН И ЕГО ПЕС

Зяблик оказалась поджарой дамой лет тридцати с короткими иссиня-черными волосами. От невзрачной птички в ней не было ничего, кроме, пожалуй, веса — ростом она была с Бандерольку, но уже в плечах и вообще значительно тоньше. Казалась она вполне приветливой, держалась ровно, и вызывала симпатию.
— Меня с вами отправили, потому что я мутант, — с ходу пояснила Зяблик. — Как и вы, могу жить на поверхности без защитных средств. Понимаете? То есть мне не нужно специальных условий. И путешествия я люблю. А еще очень быстро бегаю, — тут она заразительно рассмеялась.
Доктор, напротив, был хмур. Бандерольке даже показалось, что Иванов не ошибся: никто Стаса не крал и не умыкал, а пошел он за атаманшей по доброй воле и вывалив язык.
Они сидели в одной из комнат атаманши за столом. Кротятину (Бандерольке не понравилось) уже доели, печеные грибы (а это — понравилось) — тоже, и теперь Телеграф с Барином и Стасом употребляли самогон (который Бандеролька пить отказалась), атаманша пила наравне с мужиками, Зяблик слегка пригубила. Обсуждали план.
—  В Керчи сейчас спокойно, — утверждала Пеева. — Из моря ничего в этом сезоне не лезет, с той стороны залива только изредка приплывает. Здесь же, знаете, не далеко. А на материке всякое водится. Один раз по Митридатской лестнице огромный спрут полз. Представляете? От площади наверх. И как добрался-то...
Про какую лестницу говорит атаманша, Бандеролька не знала.
—  Вам нужно в район порта, — растолковывал Барин. — Там найдете капитана Олега Игоревича — Зяблик знает, где искать.

* * * 

Керчь производила впечатление города деятельного и очень живого: по улицам сновали люди, у подножия той самой Митридатской лестницы — широкой, идущей уступами от площади на холм, местами разрушенной и наверху украшенной помпезными скульптурами крылатых львов — раскинулся рынок. Чего там только не было: и посуда, оставшаяся с времен до Катастрофы, и часы с кукушкой, и украшения, и одежда, и даже продукты: часть населения, как и по всему Крыму, приспособилась к радиации и больше не нуждалась ни в средствах защиты, ни в очищенных продуктах.
А вот оружия на рынке Бандеролька не заметила: максимум — столовые ножи. Подобная ситуация для дикого, в общем-то, города была явно необычной. Поняв, что ничего не знает об общественном устройстве Керчи, Бандеролька решила уточнить у Зяблик:
—  А почему оружием не торгуют?
—  Олег Игоревич запретил. У нас тут вам, говорит, не фронтир, у нас тут люди молодые и сильные, сами разберутся. Интеллигентно, без оружия. И запретил.
—  И его вот так прямо сразу послушались?
—  Ну не прямо так сразу... Пришлось, конечно, изрядно повоевать. Но зато потом все признали, что Олег Игоревич прав, и сложили оружие.
—  А что это за капитан такой, откуда он взялся?
—  А кто его знает. Он капитан парома, и всегда вроде им был. Хотя поговаривают, что до Катастрофы он артиллеристом служил. И еще у него есть огромная собака-мутант. Ну, скоро увидишь.
Порт ничем не отличался от других виденных Бандеролькой портов: шумно, бестолково, все куда-то бегут и что-то кричат, толкаются, ругают друг друга на чем свет стоит. Отыскать что-то в этом бардаке, если не знаешь, куда идти, проблематично. Зяблик, похоже, знала. Она увидела в толпе какого-то тощего подозрительного типа, замахала рукой и заорала:
—  Ренькас! Где кэп?
Тип приблизился и оказался очень тонким высоким молодым человеком в черном. У него был большой нос, занимавший, кажется, все худое лицо, рыжеватая бородка, солнцезащитные очки, черные брюки, черная рубашка и начищенные до блеска черные кожаные туфли. На поясе и бедре — кобуры, из которых торчат рукоятки внушительных пистолетов.
—  Зяблик! — обрадовался молодой человек и поцеловал девушке руку. — Вы как всегда обворожительны! А кто ваши спутники, позвольте узнать?
—  А это гости нашей атаманши. Кто они такие и по какому делу — тебе знать вовсе не обязательно.
Молодой человек сдвинул очки на кончик носа и оглядел листонош очень пристальным недобрым взглядом.
—  А это — Ренькас, — представила Зяблик, — лучший ганфайтер Олега Игоревича.
—  То есть ему оружие можно? — уточнил Телеграф.
— Можно, — согласился Ренькас, — но только потому, что я умею им пользоваться и никогда не употреблю не во благо.
Листоноши переглянулись: заявление звучало, мягко говоря, сомнительно. Благо — понятие уж очень растяжимое.
Ренькас заразительно улыбнулся.
—  Пойдемте, я вас провожу. Олег Игоревич дома.
Бандеролька подумала, что их уведут куда-то в город, но они запетляли по порту и, наконец, выбрались к гаражам — Бандеролька не знала, как они называются правильно — для лодок. Еще до Катастрофы гаражи достраивали, возводя второй и даже третий этаж — жилые помещения. Перед одним из таких гаражей, глядя на лениво шевелящееся море, дремала огромная мохнатая собака.
Не то чтобы Бандеролька боялась собак, но она их опасалась. Особенно таких. Собака напоминала помесь медведя с волосатым крокодилом.
Она подняла длинную морду и открыла глаза.
Взгляд был совершенно не собачьим — цепким, как у ганфайтера Ренькаса, и уставшим. Вся скорбь собачьего племени и многие знания читались в нем. Собака поднялась, потянулась и зашла в дом. Через несколько секунд оттуда высунулся мужчина. Высокий, лет за сорок, с длинными, темными с проседью волосами, очень правильными чертами некогда, безусловно, красивого лица.
—  Олег Игоревич! — окликнул Ренькас. — Тут к вам гости, листоноши.
—  Очень приятно, — отозвался капитан. — А зачем пожаловали?
Все молчали, и Бандеролька поняла: признали ее главенство. Она вообще сильно изменилась с начала похода — стала не то чтобы взрослее, но ответственнее. И, кроме того, из идеалистки превратилась в человека, видящего реальный мир.
—  Олег Игоревич, у нас очень важное дело, — сказала Бандеролька. — И очень ответственное. Речь идет о судьбе человечества. Можно мы поднимемся и поговорим с глазу на глаз?
Собака высунулась из двери и посмотрела на Бандерольку склонив голову и вывалив язык.
—  Не врете, — заключил Олег Игоревич, — ладно, поднимайтесь. И ты поднимайся, Ренькас, я тебе доверяю.

* * * 

Они сидели в тесной, заваленной снастями и запчастями от двигателя, комнатке над гаражом. Олег Игоревич, похоже, не признавал чай и прочие безалкогольные глупости: он сразу сообщил гостям, что предпочитает вести переговоры под «рюмочку крепкого» и выставил на стол пятилитровую бутылку с жидкостью мутнокофейного цвета. Непьющую Бандерольку передернуло от одного вида. Зато Телеграф и Стас оживились, признав в напитке «тот самый виски», а Ренькас облизнулся с самым плотоядным видом. Из закуски предполагались выставленные листоношами консервы «килька в томате» севастопольского завода — из личных запасов доктора Стаса. Одну банку, торжественно открыв, капитан вывалил в собачью миску, больше напоминающую раритетную золоченую супницу.
Вообще все в комнате больше предназначалось для собаки, чем для человека: у псины — шикарный матрас, покрытый пледом, у человека — раскладушка, у нее — две огромных чистых миски, у него — заляпанные и захватанные разнокалиберные стаканы и тарелки. При этом шерсти в комнате не было, да и сама собака выглядела ухоженной. Она сидела тут же, положив умную морду на столешницу. Ничего не клянчила, просто участвовала в разговоре.
—   Итак, — сказал Олег Игоревич после первых ста грамм. — Излагайте.
Бандеролька принялась излагать: начала с подвига Пошты, Балаклавы и получения перфокарты, потом принялась рассказывать историю расшифровки, коснулась провокаций, направленных против листонош, живописала их путь и надежды: конечно же, Олег Игоревич не откажет в путешествии на материк.
Капитан поскреб подбородок и пригорюнился. Смотрел он только на свою собаку, а собака не мигая смотрела на него и шевелила носом, будто принюхивалась. Такое чувство, что они совещаются.
—  Далеко плыть, трудно, — наконец озвучил он. — Паром на ходу, я слежу. Я за всем здесь слежу, чтобы порядок был и каждый на своем месте.
Не совсем понятное утверждение, но Бандеролька сделала вид, что с ним согласна.
—  Вы не представляете, листоноши, что водится в заливе. Здесь же рядом материк, а что там — вам не ведомо. И мне не очень известно. Материку пришлось гораздо хуже в Катастрофу, там почти никто не выжил, там нет приспособившихся к радиации, там — мертвая пустыня, в которой обитают только мутанты. Может быть, бункеры и сохранились, но цивилизация давно умерла, люди — тоже. А то, что выжило... Зимой они переползают через пролив. Если зима особо суровая, и пролив замерзает, они ползут по дну, иначе — переплывают, видимо, спасаясь от страшных холодов и голода. Огромные, как левиафаны или кашалоты, уродливые, как моя жизнь.
Тут капитан замолчал, налил себе и выпил. Видно было, что он переживает воспоминания заново.
—  Один раз, — голос Олега Игоревича звучал глухо, — такое отродье выползло в рыбацкой деревушке и уничтожило всех. Детей. Женщин.
Теперь капитану понадобилось перекурить рассказ. Все внимали в молчании — очень уж эмоционально повествовал Олег Игоревич. Собака обвела всех внимательным взглядом. Телеграф и Стас смотрели на капитана, разве что рты не открыв, Зяблик явно положила на бравого мужчину глаз, а Ренькас думал о чем-то своем, покачиваясь в такт одному ему слышной музыке. Бандерольке же это лирическое отступление порядком надоело.
—  Так вы нам поможете? Всем людям?
И тут ее осенило, тут прям вдохновение снизошло.
—  Это же ваш шанс спасти человечество, Олег Игоревич, как и подобает настоящему мужчине!
Кажется, подействовало. Капитан встряхнулся и со стуком поставил стакан на стол.
—  Наверное, это — мой долг, — скромно сообщил он, — всегда хотел свершить нечто подобное.
Собака приоткрыла пасть, вывалила язык и улыбнулась, Бандеролька готова была поклясться — осознанно. Закралось нехорошее подозрение: вспомнились коты Феодосии, бабки-гипнотизерши болтушки... Собака, должно быть, была телепатом. Разумным мутантом-телепатом. Озвучивать это Бандеролька не стала — собака общалась только с хозяином. Или?.. А не хозяйка ли общалась с неразумным человеком?
Тряхнула головой, отгоняя непрошенные мысли.
— Мы снарядим экспедицию, — капитан встал и поднял стакан, — мы поплывем на материк, отстреливаясь от мутантов. Подвергнемся множеству опасностей. Отыщем бункер, добудем рецепт возобновления цивилизации. И спасем человечество. Так выпьем же за это!..
Даже Ренькас очнулся и выпил, и Бандеролька омочила губы в бокале. Неужели миссия почти выполнена? Неужели все почти закончилось?
В дверь затарабанили.
— Капитан! Кэп! Тут парнишка какой-то, ищет каких-то листонош. Говорит, беда. Костей его зовут!
Бокал выпал из ослабевших пальцев Бандерольки.

Интерлюдия
Предатель

Предатель ждал. Предатель ждал уже два года — с того самого проклятого дня, когда его, опытнейшего листоношу, специалиста по тайным поручениям, взяли в плен пираты.
И взяли-то обидно, по глупости, по ротозейству. А что поделать, и на старуху бывает проруха, и матерые шпионы попадаются случайно. Предатель был в экспедиции, как всегда, с тайной миссией — настолько тайной, что Филателист даже самого Предателя не стал посвящать во все детали задания. С виду все было просто и тривиально: берешь посылку в пункте А, доставляешь в пункт Б. Пунктом А служил Джанкой, пунктом Б — Судак. Банальное, на первый взгляд, задание.
Но было в задании одно странное уточнение — в Судак следовало добираться морем, причем не из Феодосии, а из самой Ялты. Предатель приказы обсуждать не привык. Морем так морем, подумаешь, крюк какой.
В Ялте Предатель зафрахтовал небольшой баркас с командой, вышел, согласно инструкции, из порта глубокой ночью, не зажигая огней. Посылка — небольшой стальной чемоданчик с кодовым замком — была надежно спрятана в бухте якорной цепи. Шли вдоль берега, медленно и степенно, делая узлов десять, не больше.
Под утро напротив Гурзуфа наперерез баркасу бросился пиратский лайнер на подводных крыльях. Шансов уйти от быстроходного судна у баркаса не было никаких, и Предатель велел капитану не затевать дурной погони, а по-тихому сдаться. На этот случай у листоноши была горсть золотых цепочек с фальшивыми бриллиантами, дабы легко и безболезненно откупиться от пиратов. Больше на баркасе не имелось ничего ценного. Однако капитан попытался укрыться среди проплывавшей неподалеку китовой стаи.
Лайнер догнал баркас, закинул абордажные крючья, подтянул борт к борту. И тут случилось нечто необычное: на палубу баркаса ступил не кто иной, как сам Рыжехвост, адмирал пиратской флотилии, личность более чем колоритная. Предатель сделал вид, что не узнал знаменитого пирата, и предложил тому мзду за право прохода через его владения (коими пират полагал все Черное море).
Рыжехвост золота не взял, а велел скрутить Предателя и переправить того в трюм лайнера. Листоноше этот расклад совсем не понравился — захват заложников с целью выкупа для пиратов дело обычное, прибыльное, но уж очень тягомотное. Порой бедолаги месяцами сидели в зиндане, пока пираты торговались с родней. А Предатель спешил. И тут он сделал глупость — в лицо заявил Рыжехвосту, что он-де член клана листонош, задерживать его пираты не имеют никакого права, а в противном случае будут иметь дело с Филателистом лично.
Рыжехвост обрадовался.
Следующие пару недель, слава богу, практически изгладились из памяти Предателя. Он запомнил только сырой и холодный зиндан, вонючее ведро, вонючий матрас, бегающих по камере крыс. Предателя постоянно и методично били — и били по голове. От несильных, но регулярных сотрясений мозга листоношу все время тошнило, кружилась голова, двоилось в глазах. Обычного человека это бы сломало, но Предатель выдержал.
Тогда его стали пытать током. Два зажима-крокодила, провода, клеммы, аккумулятор, реостат. Запах паленой плоти. Запах озона. Крики.
Это тоже не сработало — все-таки болевой порог у листонош повыше, чем у простых смертных.
Как уже понял Предатель, его хотели сломать психологически — но не причиняя заметного физического ущерба. По крайней мере, дальше угроз выколоть глаза и отрезать гениталии дело не пошло.
Сломался листоноша на пытке водой. Старой как мир, но крайне эффективной процедуре. Предателя привязали к наклонной лавке головой вниз, на лицо положили полотенце и стали лить сверху воду. Через час постоянно захлебывания — вода, попадая на ткань, превращалась в мелкодисперсную пыль, Предатель все время ее вдыхал вместе с воздухом и не мог вдоволь надышаться — листоноша понял, что хочет жить. Хочет жить так сильно, что пойдет на все — даже на предательство.
Любовь к жизни оказалась сильнее любви к клану.
Предатель поклялся сотрудничать с пиратами. Его отвязали и следующие трое суток (или больше, листоноша затруднялся определить) пытали лишением сна, включая свет и сирену через неравномерные промежутки времени — больше двадцати минут подряд спать Предателю не давали.
Окончательно обессиленного, сломленного, едва не сошедшего с ума листоношу наконец привели к Рыжехвосту. Был укол обезболивающего, холодное вино, горячая еда, услужливая массажистка. И разговор, он же — вербовка.
Рыжехвост задумал грандиозное. Он хотел стравить между собой татар и казаков, листонош и жителей вольных городов, затеять кровопролитную тотальную войну и остаться единоличным правителем Крыма. Предателю за сотрудничество он предложил пост городского управителя Симферополя.
Предатель согласился. Да, конечно, он мог обмануть Рыжехвоста. Вернуться в клан, рассказать, как все было, посвятить Филателиста в коварные планы главного пирата. Но Предатель знал, что не быть ему после этого начальником тайной службы и доверенным лицом Филателиста — нет и не может быть доверия тем, кто единожды сломался под пытками. В лучшем случае, оставят в Джанкое тренировать молодежь. А то и вовсе сошлют в какую-нибудь глушь, на Тарханкут, где Предатель и будет доживать свой век вдалеке от больших и важных дел.
Так он стал предателем. Вернулся в клан, рассказал байку про шторм и утонувшую посылку, про то, как его держали в плену какие-то местные бандиты, как сбежал и ныне готов вернуться к своим обязанностям. Ему поверили — не могли не поверить, ведь это он! Проверенный, свой, надежный листоноша!
И Предатель стал ждать. Ждать распоряжений от Рыжехвоста, ждать удобного момента, ждать своего шанса в жизни — перестать наконец быть порученцем и стать начальником, да не чего-нибудь, а самого Симферополя — почитай, всего сухопутного Крыма.
Пока ждал, Предатель готовил свою маленькую частную гвардию. Набирал всех — бандитов, бродяг, мутантов, даже расстриг-сектантов. Устроил небольшой тренировочный лагерь под Раздольным. В процессе подготовки отсеивалось девяносто процентов. Подготовка включала в себя стрельбу и рукопашный бой, скалолазание и водолазное дело, езду верхом и вождение любого транспорта, минно-взрывное ремесло и знание ядов. К концу первого года обучения у Предателя осталось всего двенадцать бойцов из набранных полутора сотен.
Но это были уже настоящие ниндзя. Скрытные, тихие, неприметные. Ловкие и беспощадные. Отчаянно смелые. И беззаветно преданные.
Их Предатель и пустил в ход, когда поступила весточка от Рыжехвоста с коротким приказом: «Давай!»
Именно Предатель отправил людей в черном убивать татар, казаков, горожан, сектантов, матросов — да кого угодно, лишь бы улики указывали на клан листонош. И ниндзя справились со своей задачей блестяще. Всего за пару недель Крым закипел от ненависти к некогда всеми обожаемым листоношам. Каша заварилась знатная, кровавая и густая. Традиции вендетты были в Крыму как никогда сильны после Катастрофы.
Война разразилась глобальная. Если бы татары, казаки и горожане не изображали бы из себя лебедя, рака и щуку, Джанкой не продержался бы и пары дней. Но ниндзя сработали и тут на отлично, потихоньку стравливая союзников между собой, сея вражду и раздоры, устраивая диверсии и саботаж.
Но тут Предатель узнал о перфокарте и о бесценной информации, что на ней хранилась. Информация о чудо-бункерах с чудо-технологиями особого доверия не вызывала, но была отложена Предателем в копилочку полезных знаний. Неизвестно ведь, как оно повернется после реализации плана Рыжехвоста — вдруг старый пират решит обмануть Предателя или сдаст его в качестве виновника всего произошедшего.
С другой стороны, Предатель не мог допустить того, чтобы листоноши добрались до бункеров первыми. К сожалению, отправленные им в Джанкой лазутчики не смогли достать перфокарту, и ему пришлось вновь вернуться к выполнению своей основной миссии.
Кульминацией плана Рыжехвоста стал совет в Старом Крыму. Неслыханной удачей было появление на совете Филателиста — старый лис вылез из норы и самолично поехал наводить порядок, остужать горячие головы и щелкать по зарвавшимся носам.
Когда Предатель узнал о приезде Филателиста, сердце его радостно забилось. Наконец-то. Все яйца — в одной корзине. Одним-единственным ударом можно было обезглавить весь Крым.
А вот неприятной неожиданностью для Предателя стал Пошта. Вот уж кого Предатель не ожидал увидеть в Старом Крыму, так этого молодого проходимца. А тот возьми и припрись в Старый Крым!
Благо Филателист в долгие дискуссии с Поштой не вступил, а в приказном порядке отправил (Предатель подслушал) того продолжать выполнение секретной миссии, то бишь поиска злосчастных бункеров. Такой шанс упускать было нельзя — но и разорваться Предатель не мог. Поэтому за Поштой и его друзьями, переодетыми сектантами Серого Света, Предатель отправил ударный отряд пиратов, оставив ниндзя для выполнения основной задачи.
С поставленной задачей ниндзя справились. Первым убили Арслана Гирея Второго — перерезали ему горло казацкой шашкой, которую крайне удачно оставили на месте убийства, то бишь в походном шатре хана. Охранявших покои своего владыки янычар ниндзя тоже порубили грубо и неделикатно, в манере пьяных казаков.
Когда татары нашли своего повелителя в луже крови, горячие восточные парни возжаждали мести. Как раз в это время Предатель лично загнал гетману Дорошенко кривой татарский кинжал аккурат между четвертым и пятым ребром, точно в сердце. Ниндзя тем временем передушили удавками пластунов.
Татары и казаки схлестнулись страшно, прямо в зале для заседаний. Начали со словесной перепалки и взаимных обвинений, перешли к мордобою, от него плавно перетекли на поножовщину, ну а когда загремели первые выстрелы, уже никто не выяснял, кто, кого и почему зарезал. В ход пошли автоматы и дробовики, какой-то дебил бросил гранату, управители Союза Вольных Городов Крыма со свойственной им трусостью бросились наутек — но на выходе их поджидали трое ниндзя, наряженных матросами Черноморского флота. Бойня была короткой, но кровавой.
Последним погиб Филателист, забрав с собой в могилу пять лучших ниндзя Предателя. Умел старый хрыч драться, у него этого не отнимешь. Листоноша все-таки...
Предатель с большим трудом эвакуировал из опасной зоны Рыжехвоста — пираты, разумеется, тоже полезли в драку, просто так, кайфа ради, а их король хотел лично всех покрошить в капусту, но Предатель его остановил и вывел через окно, укрыв в единственном безопасном месте — доме, где обитали его ниндзя.
К утру население поселка Старый Крым сократилось на две трети. Кровь текла по улицам, как вода после дождя. Весь руководящий состав основных сил Крыма — татар, казаков и горожан — был уничтожен под корень, вместе с элитными отрядами личной охраны и спецназа.
План Рыжехвоста был реализован почти полностью. Оставалось взять Джанкой и добить логово листонош.
Но Предатель — вместо того, чтобы отправляться громить свой клан — предпочел догнать пиратов, последовавших за Поштой. Из подслушанного разговора он знал, что Пошта направляется куда-то в район Кара-Дага, и двинулся наперерез. Рыжехвост, нутром чуя подвох, последовал за ним.

Глава 17
ДЖУНГЛИ

Горный массив Кара-Даг — место изумительной красоты, вызывающее чувство искренней и неподдельной ненависти приблизительно на втором часу пешего похода. Идти все время приходится в гору, но угол подъема то и дело меняется, от чего дико ноют икроножные мышцы. Твердая порода все время сменяется сыпуном, подошвы скользят, на головы сзади идущим сыплется мелкий щебень. Иногда тропинка так круто забирает вверх, что приходится хвататься за торчащие из земли корни кустов — а те зачастую обрываются, и, чтобы сохранить равновесие, приходится совершать незаурядные акробатические этюды.
Плюс — тяжеленные рюкзаки, плюс — оружие и боеприпасы, плюс (точнее — минус) — запасы воды. В Коктебеле с водой было туго, все запасы — бочки с дождевой водой, колодцы, скважины — покрывал слой сиреневой слизи от ктулху, и профессор настрого запретил пить оттуда, поэтому в горы пришлось идти почти без воды. А по жаре такое решение — медленная и мучительная смерть от обезвоживания и гипертермии.
Поэтому все время отклонялись от основного маршрута, искали родники и ключи, набирали фляги и кэмелбеки из луж и горных речушек, основательно пересохших по этому времени года, дезинфицировали таблетками, процеживали сквозь фильтр, пили по чуть-чуть, по глоточку.
И то и дело совершали остановку, чтобы проверить, не идут ли по следу таинственные похитители Кости. Те самые, которых мальчишка засек еще на пути из Старого Крыма. Те самые, что стреляли на улицах Коктебеля, когда отряд Пошты забаррикадировался в доме Волошина. Те самые, что умудрились украсть пацана из запертого дома, не оставив при этом никаких следов.
—  Надо было морем идти, — пробурчал Зиняк. — Срезали бы километров двадцать, да и дорога по берегу была бы легче.
—  Угу, там бы нас и сожрали, — ответил Воловик. — Или ктулхи, или карадагское чудовище.
—  Кто-кто? — заинтересовался профессор.
—  Вы что, не слыхали? — удивился матрос. — Это старая история. Еще до Катастрофы у подножия Кара-Дага, прямо на пляже Коктебеля, неоднократно находили выброшенных на берег дельфинов со следами укусов... ну, скажем так — неизвестного науке существа. Пасть у него должна была быть такая, чтобы пол дельфиньей тушки за раз оттяпать. Потом очевидцы говорили, что видели какого-то морского змея с гривой — тут и на Азове. Причем замечали его разные люди на протяжении пятидесяти лет — и моряки, и отдыхающие на пляже. Потом на биостанции решили его изловить, даже соорудили специальную ловушку, а в качестве приманки использовали живого дельфина, только ничего не вышло. Ну, а после Катастрофы тварь, видимо, мутировала, потому что начала топить корабли. Никто ее толком не видел, но все моряки боятся. Поэтому от побережья тут лучше держаться подальше.
—  Ну да, ну да, — покивал профессор Кайсанбек Аланович. — Ведь и Лаокоона растерзали подводные змеи...
—  Кого-кого? — переспросил Зиняк вместо временно отсутствующего Кости.
— Это из греческой мифологии... У Вергилия хорошо описано. Впрочем, неважно. А вы знаете, друзья, — сменил тему профессор, — что мы идем по скальному массиву, который считается самым старым вулканом на Земле? По некоторым оценкам, ему сто пятьдесят миллионов лет!
— Сровнять бы его с землей, — злобно пробормотал Воловик. — Задолбало уже по горам скакать! Я моряк, а не горный козел!
— Да ладно тебе, — успокоил его Зиняк. — Ты глянь, красота-то какая кругом!
Горы вокруг действительно отличались изумительной красотой. Густо поросшие зеленью, величественные, они вздымались до самого неба. Там, где от ветра и штормов обнажилась земля, среди бурых и рыжих вулканических пород посверкивали вкрапления кварца, халцедона и сердолика. Прямо по курсу грозно нависала скала Святая — самая высокая точка Кара-Дага.
— Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет, — заявил Пошта и вытащил атлас. — Путей обхода у нас два. Налево пойдем — пройдем через хребет Кок-Кая, мимо Чертового Пальца, через хребет Хоба-Тепе к Мертвому городу. Маршрут живописный, но длинный, и воды там почти нет. Направо пойдем — преодолеем Гяур-Чешме, хребет Карагач и выйдем прямо к биостанции. Там должны встретиться родники, если верить карте. Но Мертвый город — идеальное место для засады, раз уж мы предполагаем, что похитители Костика идут за нами.
— А что если они выберут правую дорогу? — спросил Зиняк. — Они же знают конечную точку нашего маршрута. Значит, могут попытаться нас обогнать.
— Да уж, — насупился Пошта. — Хоть монетку подкидывай.
— Не будем мы ничего подкидывать, — сказал Воловик. — Мертвый город — это напротив скалы Золотые Ворота, правильно? Такая арка из воды торчит недалеко от берега. Между Львом и Иваном-Разбойником.
— Ну да, — сверился еще раз с картой Пошта.
— Вот там последний раз карадагское чудовище и видели.
—  Ну оно же не сухопутное! — заявил профессор Кайсанбек Аланович. — На берегу-то нам ничего не угрожает.
—  Да? — прищурился Воловик. — Только вот с берега его и видели. А выжил из видевших только один, и тот с ума сошел от ужаса. Нет уж, давайте от берега держаться подальше. Хоть я и ненавижу горы, а в лапы к морскому змею попадать не хочу.
—  Решено, — Пошта захлопнул атлас. — Пойдем через Гяур-Чешме и Карагач. Засаду устроим непосредственно на биостанции.
Дорога до биостанции заняла у них остаток дня и часть ночи. Привал сделали короткий, спали вполглаза. С рассветом вышли на хребет Карагач. Отсюда открывался изумительный вид: изумрудно-зеленое море (в глубинах которого обитали ктулхи и карадагское чудовище), изрезанный скалистый берег и густые заросли джунглей на пути к частично затопленной биостанции.
—  Это еще что за дендропарк? Откуда в Крыму тропические растения? — удивился Кайсанбек Аланович и тут же сам себе ответил: — А! Понял! Это, видимо, ботанический сад! Эк его за годы запустения! Разросся, одичал... Боюсь, что этот отрезок пути нам дастся нелегко. Читал я про джунгли, готовьте мачете, друзья.
Сразу после спуска с хребта отряд будто попал в другой мир. Душно, влажно, сыро. Ветвистые деревья смыкаются над головой, папоротники в рост человека полностью поглотили тропу. Толстые, как колонны, лианы свешиваются с гигантских стволов, заплетаются хитрым макраме. Вздыбленные корни путаются под ногами. Земля — не земля даже, а мерзкая смесь грунта и перегноя, чавкает под ногами. Пахнет болотом, ядовитыми испарениями. Поште любая отрава была нипочем, все-таки листоноша, организм сильнее человеческого, иммунитет будь здоров, а вот Воловику, Зиняку и профессору пришлось замотать нижнюю половину лиц тряпками, за неимением противогазов, что, конечно же, комфорта прогулке не добавило.
Шли крайне медленно. Первыми шли матросы, деловито размахивая мачете и с утробным хаканьем срезая особо толстые лианы. Лианы падали под ноги с тяжелым стуком. Потом осторожно ступал профессор, то и дело удивленно присвистывая при виде новых, неизвестных науке видов флоры. Замыкал процессию Пошта, весь мокрый, потный, уставший, с «Тавором» наперевес. За каждым деревом ему чудилась опасность, каждый кустарник таил в себе смерть, а еще по пятам догоняли отряд неизвестные похитители Кости...
Наконец, вышли на небольшую поляну, где можно было перевести дух.
—  Уф, — выдохнул Зиняк и воткнул мачете в землю. — Понасажали тут, мать их якорная бухта! Будто своей травы не хватало!
—  Вы не понимаете, уважаемый мичман, — возразил Кайсанбек Аланович. — Ведь это же был уникальный объект, часть карадагского заповедника! Сюда свозили культуры со всего мира, с трудом выращивали. Конечно же, после Катастрофы многие погибли — вступил в дело его величество естественный отбор, но уж зато те, что выжили — мутировали так хитро, что теперь борются за звание доминирующего вида, за место под солнцем, так сказать...
— Да и пусть себе борются! — махнул рукой Воловик, — лишь бы нам не мешали. Что за вонь тут стоит, кстати?
Запах вокруг действительно стоял специфический — слегка сладковатый и донельзя противный, как от гниющего мяса.
— Наверное, это орхидеи так пахнут, — предположил профессор, указав на заросли гигантских, изумительно красивых цветов — оранжевых, лиловых, синих, бледно-розовых.
— Я всегда считал, что орхидеи не пахнут, — пожал плечами Пошта.
— О, дружище, — всплеснул руками Кайсанбек Аланович, — тут вы заблуждаетесь! Орхидей, да будет вам известно, более тысячи видов — и это до Катастрофы и всех мутаций! Некоторые очень даже пахнут. А некоторые...
— Пойду понюхаю. — Зиняк вытащил мачете и зловеще взмахнул им. — Посмотрим, как они будут нам вонять, когда я их, сволочей, под корень изведу...
—  А некоторые, — повторил профессор, — были даже плотоядными. Ловили мух, да-да, и переваривали живьем.
С предупреждением профессор несколько запоздал. Стоило мичману приблизиться к орхидеям, как несколько тонких, но прочных веток обвили его лодыжки, а сам цветок приглашающее раскрыл лепестки, обнажив маленькую, но самую натуральную пасть — с сотней мелких зубов и потеками густой слюны.
—  Берегись! — закричал Воловик.
Зиняк отмахнулся мачете, и зубастый цветок упал к его опутанным ногам. Но на место одного погибшего цветка тут же встали двое. А к побегам присоединились еще с полдюжины, оплетая ноги мичмана, будто паутиной.
Схватка мичмана с хищными цветками происходила в полной тишине (у Зиняка не было времени даже материться), и оттого казалась совершенно нереальной. Зиняк махал мачете, срубая все новые и новые орхидеи, пытался распутать ноги, запутываясь еще больше, а Пошта, Воловик и профессор не приближались, чтобы не угодить в ту же ловушку.
«Копать-колотить! Чем ему помочь? — судорожно думал Пошта. — Стрелять? Бессмысленно, пули цветкам не страшны. Кинуть гранату? Зиняка посечет осколками. Полезть в рукопашную и оказаться в таком же плену? Нет, это не выход. Эх, сюда бы Костю с его бумерангом!».
Выход нашел Воловик. Смекалистый матрос снял свой флотский ремень, намотал на запястье и, раскрутив как следует, метнул конец с пряжкой в мичмана.
—  Лови!
Зиняк отбросил бесполезное мачете и двумя руками вцепился в пряжку.
—  Тянем! — заорал Воловик.
Профессор Кайсанбек Аланович обхватил матроса сзади и вдвоем они, словно в сказке про репку, потащили мичмана из западни. Пошта же выхватил свой нож и принялся обрубать тянущиеся за ускользнувшей добычей побеги. Пару раз лепестки плотоядных орхидей мазнули листоношу по лицу, обдав вонью гниющего мяса, но в путы Пошта умудрился не попасть.
Разорвав дистанцию до безопасной, весь отряд устало повалился на землю.
— Фига себе, понюхал цветочков, — пробормотал Зиняк. — Может, гранату туда кинуть?
— Не надо. Не переводи боеприпас. Опять-таки, — сказал Пошта, — если за нами действительно идут те, кто похитил Костю, не будем портить им сюрприз. Все, привал окончен, в путь!
Где-то через полчаса — солнце уже поднялось над горизонтом и уверенно карабкалось к зениту — вышли к биостанции.
После Катастрофы уровень Черного моря значительно поднялся, из-за чего часть строений биостанции — в частности, старый дельфинарий, питомник для тюленей и научно-исследовательские лаборатории — оказались частично затопленными. Вообще биостанция сейчас больше всего напоминала город, который Пошта видел только на картинках в старых книгах — Венеция, что в Италии. Протоки вместо проходов, каналы вместо улиц, торчащие крыши домов.
— Вон то большое здание, — махнул рукой листоноша, — наверняка ангар для техники. Если где-то тут и остался батискаф, так это там.
— И что же, мы вот так с ходу полезем искать батискаф? — не поверил Кайсанбек Аланович. — А осмотреться? Место ведь уникальное! Какие исследования тут велись! Вы не поверите!
— Осмотримся обязательно. И разделимся. Вы, товарищи матросы, устроите засаду. А мы с вами, профессор, отправимся на поиски бункера.
— Зверь ты, Пошта, а не листоноша, — пробурчал Зиняк. — А отдохнуть? А поспать? Я уже не помню, когда спал последний раз. Про пожрать уже и не говорю, живот к спине прилип. А тебе все — бункер, бункер...
—  Миссия превыше всего. — Пошта был непреклонен. — Надо раздобыть какую-нибудь лодчонку, неизвестно, какая там глубина. Воловик, поищи чего-нибудь.
—  Как что — так сразу Воловик, — заворчал матрос.
От усталости, недосыпа и голода отряд начинал проявлять признаки недовольства. Назревал бунт, Пошта это понял. Если пойти на поводу у людей — черта с два их потом заставишь что-то делать. Нет, только дело, только работа. Чтобы времени не было бастовать.
На территорию биостанции ступили осторожно. Поначалу пытались пробираться верхами, чтобы не замочить ног — улицы были затоплены, где по колено, где по пояс; лезли на фонарные столбы, на подоконники, на крыши, но крыши были провалены, столбы покосились, а из оконных рам опасно торчали осколки стекла, и отряд вскоре плюнул на акробатику и побрел дальше по пояс в воде. Разумеется, скорость передвижения сильно упала. Хорошо еще солнышко пригревало по-летнему, вода была теплая — но смердело от нее страшно, гниющими водорослями и чем-то кислым.
—  Так мы далеко не уйдем, — заметил Пошта. — Где этот матрос Воловик?
—  Тут я, — крикнул матрос, появляясь из заброшенного ангара с легкой углепластиковой лодкой на плечах.
—  О, байдарка! — обрадовался Кайсанбек Аланович.
—  Не байдарка, а каноэ, — поправил профессора Пошта. — А еще точнее — каяк.
—  Чего ж ты ее на себе прешь, балбес! — заржал Зиняк.
—  Там на дне всякая всячина торчит, — объяснил Воловик. — Рельсы какие-то, штыри. Боюсь днище пропороть. Сейчас выйдем, где поглубже, и погрузимся.
Когда вода дошла до груди, Воловик удовлетворенно кивнул и перевернул каяк днищем вниз. А вот залезть с такой глубины оказалось проблематично: утлая лодчонка все время норовила перевернуться. В качестве балласта в лодку побросали рюкзаки и оружие, потом Зиняк и Воловик удерживали каяк за нос и корму, пока туда забирался Пошта и втаскивал профессора, ну а потом уже и морские души легко забрались внутрь.
— А почему весло всего одно? — возмутился Зиняк.
— Потому что кончается на «о», — объяснил Воловик. — Кто нашел весло — тот и гребет.
Зиняк негромко, но замысловато выматерился и опустил весло в воду, отправляя изрядно просевший под весом четырех человек каяк в плавание по улицам биостанции.
— Тихо тут как-то, — заметил Пошта. — Необычно тихо.
И действительно, лишь плеск единственного весла нарушали гробовую тишину, царившую на биостанции.
— Ни чаек, ни бакланов, — продолжал рассуждать вслух Пошта. — Ни единой рыбки в воде. Странно.
— Бакланов нет — и слава богу, — рассудительно заметил Зиняк. — Местные бакланы — те еще твари, не знаю, мутанты они или нет, а глаз выклевать могут запросто, причем так — из спортивного интереса, по приколу. А вот то, что рыбок нет — плохой признак. Может, вода отравлена?
— Вполне вероятно, — подтвердил Кайсанбек Аланович. — Тут ведь разные исследования велись в свое время, в том числе и для военных нужд. Может быть, какую-нибудь хитрую лабораторию затопило, и вся фауна всплыла к верху брюхом.
— И где тогда дохлые рыбы? — поинтересовался Воловик. — Где медузы, где рапаны, где вообще хоть одна тварь, неважно, живая или нет?
— Гляди! — ткнул пальцем Пошта. — Плавник!
Метрах в пятидесяти от каяка, в узкой протоке между двумя кирпичными домами над водой мелькнул треугольный плавник.
— Неужели акула? — испугался Кайсанбек Аланович. — Мутировавший катран? Но как он сюда заплыл?
— Не акула, — покачал головой Воловик. — Хуже. Дельфин.
Кайсанбек Аланович хохотнул:
— Ну конечно же! Ох, и сглупил же я! Тут же был старейший и один из крупнейших дельфинариев Крыма! Конечно же, они вырвались на волю и начали размножаться... Погодите, а почему — хуже? Дельфины — милейшие животные, по интеллекту не сильно уступающие не только собаке, а, вполне вероятно, что и человеку. А сколько жизней они спасли!
—  Вы, профессор, ерунду какую-то говорите, — возразил Воловик. — Вы про дельфинов только в книжках читали небось. А я их живьем видел. Умные — да, еще как. Хитрые. Ловкие. Но добрые? Черта с два! Хищные и опасные твари, вот кто они такие. Хотя, говорят, мясо у них вкусное...
—  Не может быть! — заспорил профессор. — Сколько было случаев, когда дельфины спасали людей, толкали их к берегу во время шторма...
—  Это потому, — заметил Воловик, — что те люди, которых дельфины толкали от берега, никому ничего рассказать не успели. Давайте без романтизма, — предложил он и, когда плавник мелькнул уже метрах в двадцати, подтянул к себе поближе автомат Калашникова. — Нам с ними контакт налаживать незачем. Вы пасть дельфина видели вблизи? Зубы пересчитывали? То-то же. Один укус — и нет человека. Подплывет поближе — замочу гада.
Дельфин будто услышал матроса и приближаться не стал, выбрав тактику патрулирования вокруг каяка. Через пару минут к дельфину присоединились еще два его сородича, и обстановка стала, мягко говоря, угрожающей.
—  Надо убираться отсюда, — сказал Пошта. — Выбрать место для засады и искать батискаф. А то нас банально и тривиально сожрут.
—  Смотрите! — вскинулся профессор, едва не опрокинув каяк. — Морской котик! Тоже из дельфинария, наверное!
—  Наверное... — пробормотал Зиняк. — А что это у него на голове?
Морской котик нежился на солнышке, распластав свою глянцевую тушу на крыше затонувшего автофургона. При приближении каяка и барражирующих вокруг него дельфинов, котик вскинулся, издал немелодичный звук и захлопал ластами. На голове у морского млекопитающего была надета странная металлическая штуковина, больше всего напоминающая каску — только почему-то с антенной наверху.
— Кажется, он не из дельфинария, — сказал Пошта. — Военные, говорите, эксперименты?
Дельфины начали двигаться вокруг каяка с удвоенной скоростью. Появился еще один плавник. И еще. Издалека донесся ответный вопль котика, похожий на рассерженное курлыканье.
— Ну да, военные, — подтвердил профессор. — Давно, еще с позапрошлой войны. Дельфинов и котиков хотели использовать в море, как собак на суше — для разминирования, поиска пропавших людей ну и, как ни прискорбно, как камикадзе.
— С тех пор наука значительно шагнула вперед, — сказал Пошта, глядя, как вращается антеннка на шлеме котика, и почти кипит вода вокруг каяка — дельфины пришли в такое возбуждение, что начали выскакивать из воды. Котик верещал уже не переставая, отклики доносились со всех сторон.
— Жаль только, — продолжил свою мысль Пошта, — что это был ее последний шаг.
— Я понял, — сказал Воловик. — Сейчас будет разборка. Дельфины и котики враждуют. Точно вам говорю. Тот, первый, охранял свою территорию, куда мы без спросу вперлись. Он позвал корешей, они стали нас пасти. А мы привели их на территорию котиков, и вон тот радист собирает кодлу для разборки с дельфинами. Если они начнут драться в воде — нам каюк, точнее, каяку — каюк. На сушу, ясное дело, дельфины не полезут. Сейчас морские котики соберут ударную группу — и пойдут прогонять чужаков. Надо бы где-то причалить, до того как они затеют драку.
— Греби вон туда! — скомандовал Пошта, указывая на высокое цилиндрическое здание. — Там отсидимся.
На самом деле, выбор здания был не случаен — листоноша заприметил торчащие из окна железные балки, больше всего похожие на направляющие для спуска на воду крупного судна. А какое судно будут хранить на суше? Правильно, батискаф.
Но планам этим было не суждено осуществиться. На фоне курлыканья морских котиков и плеска воды под плавниками дельфинов, визгливо верещащих в преддверии большой драки, раздался звук, который менее всего ожидали услышать члены отряда Пошты на заброшенной биостанции.
Звук мотора. Точнее даже — рев лодочного двигателя.
Вспенив воду, наперерез утлому каяку из-за ближайшего дома, заросшего плющом по самую крышу, выскочил катер — обычный научно-исследовательский катерок, коих на биостанции было множество (Воловик выбрал каяк, потому что бензина-то все равно не было). Этот конкретный катер отличался от остальных тем, что на станине у него был закреплен крупнокалиберный пулемет, а из всех иллюминаторов и даже шпигатов торчали стволы автоматов и дробовиков.
На палубе же, на самом носу, сидел Сургуч со снайперской винтовкой наперевес, окруженный десятком тяжеловооруженных пиратов. На корме, за штурвалом, возвышался никто иной, как сам Рыжехвост.
—  Твою мать, — пробормотал Пошта. — Так вот кто предатель... А я-то, дурак, думал — тайный агент Филателиста...
—  Вот кто за нами по горам брел, — проворчал Зиняк. — Пиратское отродье. Ненавижу, — добавил он со всей искренностью честного моряка.
—  Они же, видимо, и Костю похитили, — предположил Кайсанбек Аланович.
Катер сбросил скорость и неторопливо подплыл поближе. Пираты приготовили абордажные крючья.
—  Листоноши, сдавайтесь! — рявкнул в мегафон Рыжехвост.
—  Листоноши не сдаются! — крикнул в ответ Пошта, глядя в подлое лицо Сургуча. — Тебе ли этого не знать, предатель!
—  Моряки Черноморского флота тоже! — добавил Воловик, передергивая затвор «калаша».
—  А сейчас нас потопят, — тихонько проговорил профессор.
—  Нет, — уголком рта прошептал Пошта. — Мы им нужны живыми.
— Сдавайтесь! — упрямо повторил Рыжехвост и, бросив мегафон, самолично начал раскручивать над головой абордажный крюк на длинной цепи.
И именно в эту секунду, когда численность встревоженных морских котиков достигла критической, они один за другим начали грациозно соскальзывать в воду, где их уже поджидали взбудораженные дельфины.
Вода закипела. Начался подводный бой. Чья-то массивная туша — не разберешь чья, то ли дельфина, то ли бронированного котика — ударила в дно каяка, тот встал на дыбы, и отряд Пошты в полном составе полетел в воду.

Глава 18
МОРСКОЙ БОЙ

Вода на затопленных улицах биостанции была аномально прозрачной, как дистиллированная. Сверху — слой ряски и водорослей, а под ней — идеальная жидкость, чистая, с прекрасной видимостью метров этак на пятьдесят.
Поэтому Пошта, задержав дыхание — а листоноши умели это делать аж на десять минут, правда, перед этим надо было как следует продышаться, помедитировать, но и быстрого вдоха при их метаболизме хватало минут на пять-шесть активной деятельности — очень хорошо видел, что происходит под водой.
А происходила там кровопролитная схватка между морскими котиками и дельфинами. Дельфины нападали стаями, окружали врага и рвали на части своими острейшими зубами. Котики же, будучи индивидуалистами, предпочитали убегать, вытягивая преследователей по одному, били их хвостом с разворота и таранили головой, при этом антенна на шлеме каждого морского котика служила своеобразным штыком.
Вскоре прозрачная вода, взбаламученная сверху гребными винтами пиратского катера, окрасилась в бледно-розовый цвет.
Сквозь эту розовую дымку Пошта разглядел, как матрос Воловик оплывает днище пиратского катера, держась подальше от винта и выискивая способ забраться наверх — единственное, что можно попытаться сделать, когда ты в воде, а противники — нет. Мичман же Зиняк держал под мышки профессора Кайсанбека Алановича, помогая тому периодически всплывать и жадно хватать воздух перед следующим погружением.
Еще Пошта увидел, как бурлит поверхность воды — очень красивое зрелище, если смотреть снизу. Сначала ему показалось, что внезапно пошел дождь; потом дошло, что дождь был свинцовый — пираты открыли огонь, разнеся в щепки каяк и пытаясь достать отряд листоноши.
Стрелять по воде — занятие дурацкое и в корне бессмысленное; вода не поддается сжатию, пуля ее не пробивает. И чем выше скорость пули, тем выше вероятность того, что ее — пулю — разорвет при ударе о воду (поверхностное натяжение — великая сила!)
Была, правда, у пиратов пара древних (или наоборот — самопальных, кустарно изготовленных) стволов, чьи пули летели со скоростью меньше звуковой и умудрились-таки войти в воду. Один такой деформированный кусочек свинца проплыл ко дну прямо перед лицом Пошты.
А потом в Пошту врезался дельфин. Не со зла — листоноша не дергался, не атаковал и не паниковал, лишь слегка работал ногами для сохранения плавучести — и дельфин лишь зацепил Пошту плавником, но листоношу закрутило, перевернуло вверх ногами, он дернулся — и на него тут же бросились два морских котика.
Подводный бой не допускает резких движений. Все следует делать плавно. Пошта выждал до последнего, схватил первого атакующего котика за антенну и дернул. Шлем слетел с головы млекопитающего, и грозная тварь будто бы растерялась, заверещала (звук под водой вышел особой пронзительности) и закрутилась на месте. Второй же морской котик совершенно неожиданно атаковал первого, лишенного головного убора — и пропорол тому брюхо антенной.
Хлынула кровь, и Пошта отгреб подальше, чтобы видеть, как развиваются события. Он предположил, что шлемы морских котиков не только стимулировали мозговую деятельность, но и обеспечивали взаимодействие между мутантами.
Воловик тем временем добрался до катера — видимо, нашел трап или просто шпигат, за который можно было зацепиться — и полез наверх, пару секунд под водой болтались только его босые ноги — опытный матрос успел избавиться от обуви, в которой особо не поплаваешь.
Потом Воловик полез на абордаж. Через четыре секунды в воду упал пират со сломанной шеей, еще через две — еще один, с простреленным черепом. А потом рыбкой в воду нырнул сам Воловик, сжимая в зубах нож, а в руке — трофейный пистолет. Град огня сверху стал максимально интенсивным. Найдя под водой Пошту Воловик отрицательно покачал головой — мол, не, не выйдет, слишком много их там.
Пошта огляделся. Зиняк и профессор продолжали играть в прятки со смертью: вынырни, вдохни, нырни и молись, чтобы в следующий раз вынырнуть и не нарваться на пулю. Долго так продолжаться не могло — даже у листоноши запас воздуха в легких был на исходе.
Пошта поискал какое-нибудь убежище под водой — мог остаться воздушный пузырь в машине, доме, где угодно — но ничего подходящего не было. Котики и дельфины, всплывавшие за кислородом, периодически возвращались с пулевыми отверстиями в телах, отчего остальные зверели и принимались таранить катер. Парочка дельфинов выпрыгнула из воды, чтобы расправиться с пиратами, но, судя по тому, что в воду они не вернулись, огнестрельное оружие победило звериные инстинкты.
Пошта отплыл подальше, поднялся по телеграфному столбу со стороны кормы катера и сделал живительный вздох.
Пираты, как он и ожидал, палили, как оголтелые, во все стороны, выцеливая уже не столько отряд Пошты, сколько агрессивных морских млекопитающих, то бишь котиков и дельфинов. У парочки пиратов была пробита грудная клетка антеннами котиков, еще одному дельфин умудрился оттяпать полруки; но морская фауна тоже несла тяжелые потери, с полтора десятка животных уже плавали к верху брюхом.
Рыжехвост орал на Сургуча, тот орал на пиратов, пираты стреляли, а трое странных людей в черных костюмах, которых Пошта сначала и не заметил, свисали с бортов, держа в руках не менее странное оружие — вроде гарпунных ружей, только заряженных дротиками со шприцами и оперением.
«Сургуч хочет взять нас живьем, — понял Пошта. — Это ружья с транквилизаторами, для усыпления животных, наверняка раздобыли тут же, на биостанции. А Рыжехвост так перепугался дельфинов и котиков, что приказал открыть огонь».
Налицо конфликт интересов. Надо этим воспользоваться.
Пошта перетянул «Тавор» со спины на грудь, приложился к прикладу (вот где пригодилась компактная компоновка «булл-пап» — фиг такой фокус проделаешь с полноразмерным автоматом, целиться одной рукой, другой удерживаясь за столб и бултыхаясь в воде!), поймал в красную точку коллиматорного прицела одного из черных людей (интуиция подсказывала, что эти черные на порядок опаснее пиратского отродья) и выстрелил.
Черный без звука ушел под воду, где на него набросились дельфины.
—  Эй, на борту! — заорал Пошта, сильно рискуя. Ружья с дротиками на такой дистанции были ему не страшны, а вот пули... — Предлагаю поговорить!
Кто-то из пиратов пальнул в его сторону, пуля прожужжала в метре над головой — и Сургуч самолично тут же вышиб мозги этому пирату, чем наглядно продемонстрировал, кто на катере главный. Рыжехвост только рот разинул.
—  Вылезай, Пошта, простудишься! — крикнул Сургуч весело. — Или дельфины сожрут!
—  Кончай пальбу, Сургуч! — ответил Пошта. — Я же тебе живым нужен!
—  Ты — да. А друзья твои — нет. Сдашься — отпустим их.
«Как же, — не поверил Пошта, — отпустит он их...».
—  Ты лучше подумай, — предложил Пошта предателю, — что с тобой сделает Филателист. И весь клан.
—  Филателист мертв! — крикнул Рыжехвост. — И клану вашему скоро крышка! Хан мертв! Гетман мертв! Я один остался! Присягай мне, листоноша! Вот Сургуч присягнул — и как сыр в масле!
Пошта не ответил. Известие о гибели Филателиста оглушило его.
Клан листонош, конечно же, выдержит. Вся структура клана была подчинена правилу «незаменимых нет». Но Филателист... Больше чем глава клана. Отец. Дед. Старый мудрец. Слишком много ролей он играл в Джанкое.
На миг Пошта почувствовал себя сиротой.
—  А я тогда тебе зачем? — закричал он.
—  Сам знаешь! — ответил Сургуч, косясь на Рыжехвоста.
«Ага, — сообразил Пошта. — Сургучу нужны бункеры. А делиться с Рыжехвостом он не хочет. Эх, подонки вы подонки... Все вы одинаковые».
Пока Пошта отвлекал пиратов и Сургуча с его черными человечками светской беседой, Воловик предпринял еще одну попытку атаковать — но уже не в лоб, а путем диверсии. Достав со дна разгрузочный жилет убитого черного человека, Воловик подплыл к корме катера и принялся деловито наматывать прочнейшую кордуру и кевлар на гребной винт. Теперь стоит запустить мотор катера — и либо лопасти погнутся, либо движок сгорит. Преследовать их теперь пиратам придется на веслах.
Профессор же, в очередной раз всплыв при помощи Зиняка, занимался чем-то странным — он держался за плавник курсирующего рядом дельфина и будто бы что-то тому нашептывал. Дельфин, самое удивительное, не атаковал и не уплывал, а внимательно слушал.
Похоже, что Кайсанбек Аланович умудрился о чем-то договориться с дельфином.
Значит, время действовать. Плохо, когда члены команды не могут согласовать свои действия — но пара сотен километров, пройденных вместе, и сотня-другая убитых мутантов сближают.
Пошта на середине фразы Рыжехвоста — тот как раз что-то там вещал про перспективы для листоноши в пиратской среде — вскинул «Тавор» и двумя прицельными выстрелами убил оставшихся черных людей Сургуча — после чего сразу нырнул поглубже, спасаясь от ответного огня.
Какой-то придурок из команды Рыжехвоста бросил за борт гранату, а это пострашнее стрельбы в воду. Разрыв гранаты под водой сравним с хорошей авиабомбой, ударная волна в разы сильнее и распространяется дальше. Дельфины и котики всплыли, как дохлые рыбки, Пошту же основательно контузило и, самое неприятное, вышибло почти весь воздух из легких. Всплывая в полуобморочном состоянии, Пошта разглядел, как уплывают от пиратского катера Воловик, Зиняк и профессор, держась за плавники буксирующих их дельфинов.
У Пошты шансов догнать их не было. Видимо, профессор принял то же решение, что и Пошта вчера — после пропажи Кости — миссия для отряда важнее, чем жизнь одного человека.
Пираты попробовали завести мотор катера — что-то громко хлопнуло, из трубы повалил черный дым, раздался громкий мат. Диверсия Воловика увенчалась успехом.
Пошту неожиданно вырвало в воду — причем вырвало кровью, видимо, ударная волна повредила что-то внутри. У него было такое ощущение, будто бы его на полной скорости сбил Летучий Поезд. А граната взорвалась у него в желудке. Мутило страшно, двоилось в глазах, из ушей текла кровь. Слух остался, но постоянно фоном что-то свистело, гудело, выло. Барабанным перепонкам тоже пришел каюк.
Пошта попытался отплыть в сторону — и понял, что не может шевелить ногами. Руками еще кое-как, а вот ногами — вообще. Словно их нет. Он даже посмотрел — на месте, бултыхаются безвольно. И травма позвоночника. Для комплекта.
Что еще? Пошта продолжил инвентаризацию полученных повреждений. Так, ребра целы, глаза тоже (только картинка двоится, легкое сотрясение мозга), язык слегка прикушен. «Тавор» утонул — ремень лопнул. Остался пистолет на бедре... поправка: уже нет, выпал из кобуры и тоже утонул. В спине временами резкая боль в районе поясницы — не перелом, иначе листоноша бы уже умер, скорее какой-то из межпозвоночных дисков вылез и защемил нерв.
Итог: огнестрельного оружия нет, в рукопашной беспомощен, как котенок.
Пошта решил сдаться. Пока его будут пытать — а в этом он не сомневался, профессор и матросы успеют добраться до карадагского бункера.
Миссия превыше всего.
—  Эй, на корыте! — захрипел он, сплевывая кровавые сгустки. — Ваша взяла! Сдаюсь!
Пираты, гребя прикладами автоматов, кое-как заставили катер двигаться. Сургуч склонился над бортом:
—  Правильное решение, листоноша, — одобрил он. — Не пожалеешь!
«Зато ты пожалеешь», — мрачно подумал Пошта. Пираты кинули ему спасательный круг, листоноша вцепился в него и, к счастью, когда его начали вытягивать на борт — потерял сознание от боли.

Глава 19
ВОССОЕДИНЕНИЕ

Выбор, вставший перед Бандеролькой с появлением Кости, потрепанного, вконец отощавшего, напуганного, но живого и готового драться, только казался сложным. Казалось бы: на одной чаше весов — судьба человечества, на другой — жизни друзей, но для Бандерольки было очевидным — надо спасать Пошту. Бункеры обождут. Если клан листонош будет оклеветан и погибнет, миру не выстоять. А Пошта — надежда клана.
Костя, конечно, поступил стратегически не совсем верно. Заметив после Старого Крыма слежку, мальчик смекнул: что-то здесь не то. Он пытался обратить внимание товарищей по отряду на это, но паренька не послушали. Тут бы ему рассказать Поште, но Костя был молод и решил сначала разведать обстановку.
Ночью в Коктебеле, когда все спали, Костя выбрался на разведку. Ему повезло — он засек следовавший по пятам отряд и увидел людей в черном. Тут бы ему вернуться и все рассказать Поште, но Костя сглупил: сунулся поближе, чтобы подслушать, о чем разговаривают. И его засекли. Поймать проворного мальца, удирающего лесом и горами — задача сложная, к счастью, с нею не справились. Но Костя с перепугу перестал соображать, и, вместо того чтобы вернуться и рассказать об опасности, решил бежать за подмогой.
Путь его лежал через Старый Крым. Когда Костя, ободрав руки и ноги, несколько раз чуть не сожранный мутантами, уставший, вернулся туда, он застал конец бойни. Все уже были мертвы. Костя, как потерянный, бродил по опустевшим улицам, пытаясь понять, что же произошло. Толком не понял, только перепугался еще сильнее и рванул к Керчи почти без остановок. К счастью, ему повезло, и он добрался живым.
Кто бы ни учинил бойню в Старом Крыму, поняла Бандеролька, ему нужно одно: власть. А значит, ему нужны бункеры, иначе откуда бы такой интерес к миссии Пошты.
А значит — этот некто будет ловить Пошту и пытать. Или следить за ним и убивать. Надо сделать то, чего не сделал Костя — предупредить.
Телеграф решение идти на выручку поддержал. Капитан Олег Игоревич поклялся заняться подготовкой парома и дождаться возвращения листонош. В качестве вклада в общее дело он приписал к отряду ганфайтера Ренькаса.
Бандеролька, Телеграф, доктор Стас, Костя, Зяблик и Ренькас выдвинулись в сторону Кара-Дага почти незамедлительно. Путь предстоял долгий, на своих двоих они бы просто не успели, а «Мародер» так и остался на Казантипе, заезжать куда означало потерять время. Но в Керчи было, как некогда в Одессе, всё. В том числе — автотранспорт и неприкосновенный запас топлива. Капитан выделил отряду старый УАЗик — машину нулевого комфорта, но повышенной проходимости.
Снаряжением занимался Телеграф. Бандеролька не могла сосредоточиться, она рвалась вперед и думала: лишь бы успеть. Они решили сначала заехать в Старый Крым, а потом спуститься к Щебетовке и биостанции — Костя уверял, что обязательно надо заехать в Старый Крым. Весь путь до поселка прошел для Бандерольки как в тумане...
...а в Старом Крыму ей стало страшно.
Автомобиль, плотно набитый членами отряда, вкатился в опустевший городок. Вонь трупного гниения, свернувшиеся лужи крови под ногами, ржавые пятна на земле и асфальте, стаи воронья и чаек, крысы и прочие мелкие падальщики. В городе, казалось, не осталось живых.
Остановились.
Телеграф, сидевший за рулем, гулко сглотнул.
Костя смотрел вперед белыми невидящими глазами.
— Что же здесь произошло? — пробормотала Бандеролька сквозь сжатые зубы. — Кто и с кем воевал?
— Наверное, с нашими, — прошептал Костя.
— Нам надо спешить. Пошта, наверное, уже на биостанции. Он шел напрямик через горы и наверняка шел быстро, — пробормотала Бандеролька.
— Тишина, — очень спокойно сказал Ренькас. — Замерли все.
Его послушались. У помпезного здания с колоннами — видимо, бывшего помещения клуба, кто-то двигался. Очень странно, учитывая, что после такой бойни выжившее население должно попрятаться. Может быть, мутант, может, собака-падальщик, а может — враг.
Отряд немедленно ощетинился стволами, а Костя достал любимый бумеранг. Ганфайтер Ренькас целился с двух рук: в левой — «Беретта», в правой — «Глок». Выглядел он достаточно грозно. Бандеролька уже поняла, что этот муху на лету в глаз бьет, и не нужны ему ни дробовик, ни автомат — достаточно пистолетов, тем более на дистанции метров в двадцать — а до здания было не больше.
Кажется, это все-таки был человек.
— Прошу вас, не стреляйте! — раздался знакомый голос, и из здания вышел Кайсанбек Аланович. — Как хорошо, что вы приехали! Костя, как я рад, что ты жив!
Бандеролька с Костей и Стасом выпрыгнули из машины, Телеграф вышел степенно, и поспешили к профессору. Сердце у Бандерольки сильно колотилось, она ждала, что вот-вот из дома выйдет Пошта, но вышли хмурые и какие-то виноватые Воловик с Зиняком.
—  Пошта? — пробормотала Бандеролька, останавливаясь.
Она будто наскочила на невидимую стену. Ей показалось, что случилось самое страшное, Пошта умер. И сейчас ей об этом скажут.
—  Он жив, девочка, жив! — замотал руками профессор. — Но ранен и в плену. Мы подозреваем, где-то не далеко от Биостанции. Надо отбить его и двигаться в Джанкой — перемирие нарушено, и цитадель снова осаждают.
Матросы молчали.
—  Погодите, Кайсанбек Аланович, — попросил Телеграф. — Мы же ничего не знаем.
—  Давайте отъедем отсюда, — предложил Воловик. — Не надо вам смотреть, что внутри. И по дороге мы все расскажем.

*** 

В УАЗике стало совсем тесно: девять человек умещаются в легковой автомобиль, только если их очень сильно утрамбовать. Девушек разобрали по коленям, Воловик пытался посадить к себе Костю, но парень уперся, и пришлось занимать это место компактному Зиняку. По дороге профессор обстоятельно и подробно рассказал о произошедшем: о предательстве Сургуча, о смерти Филателиста, о бегстве на дельфинах. Втроем матросы и Кайсанбек Аланович ничего сделать против банды Рыжехвоста не могли. Но зато подсмотрели, в какую сторону уплыла лодка с Поштой, после чего двинулись в Старый Крым в надежде, что кто-то из листонош там остался.
Надежда была тщетной. Перебили всех.
Это означало возобновление осады Джанкоя и скорый крах цивилизации.
Гибель Филателиста потрясла листонош, известие о большой войне — тем более. Ну что могут сделать девять человек против целого Крыма? Бандеролька задала этот вопрос вслух.
—  Не целого, — поправил профессор, — не единого. Не забывай, нападающие принадлежали к разным группировкам. Даже учитывая, что Рыжехвост вырезал главарей — ему не взять командование так просто, его не станут слушаться. Но до того, как война перерастет в гражданскую, в стычки между группировками, она сметет листонош. Этого допустить нельзя. О, я предпочел бы, чтобы вы уже входили в бункер... Но — увы. Нам предстоит действовать самостоятельно.
— Что же делать? — пробормотала Бандеролька. — Что же делать?
И тут ее осенило. Вспомнились древние истории про Ковчег.
— Костя, — решила она. — Ты один раз добрался до Керчи, доберешься и второй раз. Бери Зиняка и дуйте туда, спросите Олега Игоревича. Скажите капитану, что листоноши просят помощи. Он должен подогнать паром как можно ближе к Джанкою. Дайте карту.
Ей протянули карту. Бандеролька уставилась на нее: какие-то острова, Арабатская стрелка...
— Позвольте. — Кайсанбек Аланович мягко отобрал у нее карту. — Смотрите. После Катастрофы Арабатской стрелки не существует, Сиваш стал частью моря, кроме того, там достаточно глубоко. Значит, Олег Игоревич может привести паром вот сюда, в Мысовое — это не так далеко, мы сумеем добраться. Костя, ты меня понял?
—  Понял, — пробурчал Костя, — опять самое интересное без меня.
—  Может быть, — проговорила Бандеролька, — ты — единственный листоноша, которому суждено остаться в живых.
—  Но я же ещё не листоноша! — возразил мальчик, — Я даже основную программу не проходил, не говоря об... испытаниях.
—  Сейчас наш клан на грани уничтожения, и каждый боец на счету. А ты, Костя, настоящий боец, — грустно улыбнулась в ответ Бандеролька. — Считай, что с этого момента ты официально становишься полноправным членом клана листонош.
—  А меня за что отсылаете? — возмутился Зиняк, трясясь у Воловика на коленках.
—  А ты поможешь мальчишке выжить любой ценой, — пояснила Бандеролька. — Первый раз ему повезло, но не будем полагаться на везение.
—  Понятно, — приуныл Зиняк. — Ну, тогда высаживайте нас. Нам много вещей не надо.
Простились коротко, по-деловому. Проверили запасы оружия.
—  В Курортное его повезли, — сказал Воловик. — Там санаторий заброшенный и есть лодочный причал. Значит, Пошта там. И нам туда.
Телеграф остановился выше поселка, на холме, где некогда была деревня Щебетовка, стертая с лица земли Катастрофой и годами разрухи. Здесь открывался потрясающий вид на синее море и зелень, дальше холмы становились выше, и виднелась трехрогая вершина горы.
—  Спустимся тихо, — решил Телеграф. — Проникнем на территорию санатория. Ниндзя не может быть много, отряд был большой, но мы его сильно потрепали, а подкрепления им ждать неоткуда.
—  Надо разработать план, — решила Бандеролька.
Угроза потерять Пошту мобилизовала все ее мыслительные способности и сделала странно спокойной. Бандеролька знала: надо действовать, и действовать осмотрительно, чтобы не потерять все самое дорогое. Нельзя ни на кого полагаться, только на себя. Поэтому сейчас симпатичная голова Бандерольки работала, как вычислительные машины из прошлого: быстро, перебирая все варианты и, как она надеялась, без сбоев.
—  Если мы просто заявимся и откроем стрельбу — сейчас, ясным днем, — продолжила Бандеролька, — нас перебьют. Нам следует отвлечь противника и создать у него иллюзию нашего численного превосходства. Ренькас, у тебя только пистолеты?
—  Вообще-то — нет, — смутился стрелок, — у меня еще снайперка. Старенькая, Драгунова, но верная.
—  Прекрасно. Выберешь точку и по сигналу начнешь вести отвлекающий огонь. А сделаем мы вот что.

Глава 20
ОПЕРАЦИЯ ПО СПАСЕНИЮ

Сургуч ненавидел Рыжехвоста. Вот получить бы бункер с секретными технологиями — и сразу можно пирата прищучить. Но пока Рыжехвост был сильнее, и на его стороне было больше людей — проклятые листоноши перебили всех ниндзя, после чего Пошта, вдобавок ко всем неприятностям этого дня, потерял сознание, лишив шанса его допросить. Листоношу погрузили на лодку и перевезли в убежище — заброшенный санаторий в Курортном. Там пираты обосновались давным-давно: место уединенное, людей нет вообще, санаторный парк разросся, закрыв корпуса, и в дальнем от моря можно было почувствовать себя в безопасности. Агрессивная же флора биостанции сюда не доползала.
Заняли «люкс». В одной комнате, заранее оборудованной для содержания пленных (конечно же, пираты не гнушались похищениями и требованием выкупа) — решетки на окнах, кровать с ремнями, ведро в углу, повеситься не на чем, оружия нет — положили Пошту. Листоноша, похоже, был совсем плох, а выполнявший функции врача в отряде пират погиб от зубов морских тварей. Сургуч, как мог, осмотрел пленника. У наглого юнца сочилась кровь из ушей и рта, он дышал хрипло. Внутреннее кровотечение? Черт его знает, лишь бы очухался.
Рыжехвост, похоже, заподозрил предательство.
По крайней мере, догадался, что Сургуч хочет его кинуть. Но пока Сургуча не убивал — ждал, что тот выдаст себя и тайные знания.
После трудов праведных и неправедных стоило выпить и помянуть усопших. Рядом с Поштой оставили караульного и закрыли дверь. Во второй комнате, примыкавшей к камере, расположились на отдых: накрыли стол, достали бутылку. Дозорные бдели на балконах и крыше и, в общем, было почти спокойно.
— Помянем наших друзей, — предложил Рыжехвост, подняв стакан.
Выпить не успели — раздался условный свист, вызывающий главарей на балкон номера. Дозорный кого-то засек.
Сургуч нехотя поднялся (все-таки при пиратах он делал вид, что подчиняется Рыжехвосту) и вышел посмотреть, в чем дело.
К санаторному корпусу по тропинке меж диких, буйно цветущих роз шла девушка. Черноволосая, хрупкая, в брюках и футболке, завязанной на плоском животике узлом. Загорелая полоска кожи, впадина пупка, тонкая талия. Девушка остановилась, задрала голову и помахала рукой обалдевшему Сургучу.
— Привет, красивые! Меня Зяблик зовут. Я вот тут гуляю. Погуляем вместе.
Ситуация была непонятная и потому опасная. Сургуч напряг мозги, слегка разжиженные утренним боем и предвкушением пьянки.
—  Ты откуда? — крикнул он. — Кто такая?
—  Зяблик я. Живу здесь, — она сделала широкий жест и закружилась, будто пытаясь обнять весь мир. — Пришла из Лисьей бухты, дай, думаю, посмотрю, кто с утра у биостанции развоевался. Люблю военных — красивых, здоровенных!
—  Чокнутая, — пробормотал дозорный пират.
Сургуч с ним согласился. Безмятежная улыбка, отсутствие страха — девушка точно свихнулась. Симпатичная девушка. Решение Сургуч принял моментально:
—  Поднимайся! Эй, внизу, проводите в штабной!
Зяблик счастливо рассмеялась и танцующей походкой направилась ко входу. Движения у нее были вроде плавные, но беспорядочные. Ну явно — психическая или слабоумная... что для целей Сургуча значения не имело. У него очень давно не было подруги, и листоноша-предатель соскучился по женской ласке.
Сургуч вернулся в комнату:
—  Девочка полоумная, — сообщил он, потирая руки, — хорошенькая, но глупая. Военных, говорит, любит.
—  Понял, — кивнул Рыжехвост, — тогда я — полковник, а ты — майор.
Сургуч хотел обидеться, но не успел — дверь отворилась и дозорный впустил Зяблика.
—  Безоружная, — сообщил он и жадно посмотрел на стол.
Но рядовым пиратам при пьянках начальства присутствовать не полагалось. Конвоир понял это, вздохнул и убрался.
—  Присаживайся, — проворковал Рыжехвост, подвигая к столу третий стул и наполняя еще один стакан. — Выпей с нами. Вот, и рыбка есть на закуску, и капустка морская. Любишь военных? Так я — полковник Рыжехвост, а это — майор Сургуч.
—  Ой. А я думала, вы — генералы, — округлила глаза девушка.
—  Генералы, — согласился польщенный Сургуч. — Это товарищ генерал так шутит. Генералы-адмиралы. Гуляешь, значит?
—  Гуляю, — Зяблик томно улыбнулась. — Тяжело мне в одиночестве, хочется опереться на мужское плечо...
Рыжехвост уже чуть ли не слюну пускал, и девушка смотрела на него с интересом. Сургуч решил перехватить инициативу:
—  Выпьем же за присутствующих здесь дам!
Выпили стоя.
Потом как-то так получилось, что тосты пошли один за другим. Рыжехвост и Сургуч пытались перещеголять друг друга, девушка улыбалась обоим сразу и по очереди, и было так хорошо, что Сургуч не сразу понял: стреляют.
По санаторию вели огонь.
Рыжехвост хлопнулся на пол, увлекая за собой Зяблика и крикнул:
—  Что там?
—  Снайперы! — ответил дозорный. — Много, но кривые, не попадают.
—  Откуда стреляют?
—  С холмов!
Рыжехвост выругался. Он прижимал девушку к полу и совсем не хотел подниматься и снова воевать.
—  Я спущусь, посмотрю. — Сургуч решил показать себя героем.
Ползком он преодолел расстояние до двери, выбрался в коридор и по лестнице пошел вниз. Никакой дисциплины у пиратов, понятно, не было, и у входа несли вахту только двое — залегли и пялились в проем на парк.
—  Идиоты, — пробурчал Сургуч. — Если стреляют с холмов, там никого нет.
Он вообще был осторожным, но алкоголь и ревность к Рыжехвосту, предвкушение развлечений, пленный Пошта сделали Сургуча безбашенно-смелым. Он вышел в парк, обернулся к пиратам:
—  Видите, никого!
И тут его окликнули. Голос был женский, знакомый и неприятный.
—  Что, Сургуч, паскуда, думал, нет на тебя управы? Повернись уж, милок.
Он медленно развернулся. Бандеролька целилась из пистолет-пулемета и нежно улыбалась. Только глаза у нее были крайне злые. Девушка стояла под защитой дерева так, что пираты ее не видели, а она видела вход и успевала выстрелить первой.
—  Ненавижу предателей, — сообщила она. — Пошта здесь?
—  Д-да, — Сургуч решил поторговаться за свою жизнь. — Только ранен. Забирай и уходи. Я сам его к тебе прикажу вынести.
—  Хорошо, — кивнула Бандеролька. — Заберу. Только ты уже ничего не прикажешь. Это тебе, дорогой Сургуч, за Филателиста.
Боль была адская — пуля вошла в ногу. Сургуч рухнул, заорал, сжимая пробитое колено.
—  Так где, ты говоришь, вы держите Пошту?
Сквозь боль к Сургучу пробилась дикая надежда: сейчас эта стерва узнает необходимое и отпустит его.
—  На втором этаже! В двести третьем, в люксе, в задней комнате!
—  Охрана?
—  Рыжехвост и один пират! Не стреляй! Отпусти меня, я пригожусь, я много знаю, я все знаю, я тут главный!
—  А это — за Пошту.
Вторая пуля вошла ему прямо в глаз, и Сургуч мгновенно умер.

* * * 

Пираты растерялись — не ожидали нападения из парка. Ренькас, перебегающий с места на место, создавал иллюзию снайперов, ведущих огонь на подавление, и казалось, что противник засел в холмах. Поэтому у листонош появился шанс освободить Пошту.
Воловик, засевший в розовых кустах, контролировал входы, Телеграф огибал здание по стене, Кайсанбек Аланович, ввиду невысокой подготовки, был оставлен охранять машину и следить в бинокль, а доктор Стас сейчас прятался недалеко от Бандерольки и должен был войти в здание вместе с ней.
Обоих вахтеров Бандеролька сняла сразу — высунулись, идиоты, и получили по пуле. Стас появился рядом.
—  Заходим, — бросила Бандеролька.
Она знала: Воловик будет стрелять в любого, кто высунется из окна.
Брать укрепленную базу силами семи человек — безумие. Но безумие серберка, как говорил Кайсанбек Аланович. Были в седой древности такие воины — серберки. Они жрали собственные щиты, рвали на груди бронежилеты и кидались с голыми руками на амбразуру, вопя «Джеронимо!» Джеронимо — это такой боевой бог.
Доктор Стас хотел оттереть ее за спину, но Бандеролька вошла первой: в конце концов, ее неплохо подготовили, да и боевой опыт у нее был большой, и к тому же она руководила операцией.
На стрельбу начали сбегаться пираты.
К счастью, Бандеролька давным-давно усвоила, как вести себя на лестнице: не переть вперед, а аккуратно выглядывать по секторам, контролируя несколько пролетов сразу. Пиратов, видимо, этому не учили. Бандеролька даже удивилась: как это стадо умудрилось устроить в Крыму такую заварушку, победить самого Филателиста? Наверное, в Старом Крыму перебили элиту пиратов, а то, что осталось, было ровным счетом ни на что не способно.
Итак, пираты шумною толпою, мешая друг другу и перекрывая линию огня, неслись вниз. Бандеролька с доктором Стасом заняли удобную позицию — он прикрывал угол — и открыли огонь. Пулю из автомата Калашникова стена не остановит, но пираты были вооружены всякой ископаемой и самодельной дрянью. Они, конечно, начали стрелять в ответ, частью попадая в своих товарищей, а частью просто в молоко — пули летели куда угодно, только не в цель. Лишь бы рикошетом не задело... Бандеролька выглянула из-за угла и сняла еще двоих. Ряды защитников санатория поредели, но опасность все еще сохранялась. К тому же часть пиратов додумалась укрыться на лестничной клетке второго этажа.
Теперь в невыгодной ситуации оказались Стас с Бандеролькой.
—  Что делать будем? — шепнул доктор.
—  Стрелять будем, — ответила Бандеролька, — выхода у нас нет. Подождем, пока спустятся, и перемочим всех нафиг.
Ждать, впрочем, не пришлось. Наверху произошло какое-то движение, раздались крики и выстрелы, кто-то лупанул очередью — раз, другой, третий, а потом с воплем: «Отстаивайте же Севастополь!» — бросился, видимо, в рукопашную, потому что выстрелы прекратились, а крики — нет. Голос Бандеролька узнала — это Воловик мстил за погибших друзей.
Доктор Стас, взвыв обиженно:
—  Мне оставь парочку! — кинулся вверх по лестнице.
Бандеролька едва за ним поспевала.
Стас мог не спешить: драка была в самом разгаре. Воловика, может, и пристрелили бы, но он умудрился вклиниться в самую гущу пиратов, и пытаться достать его, не задев никого другого, было нереально.
—  За Севастополь! За капитана Воронина! — заорал доктор и присоединился.
Происходящее напоминало шуточную драку на Казантипе, с одной только разницей: на этот раз все было серьезно. Бандеролька отступила в сторону, прикрывая спины: вдруг подвернется подходящий пират и можно будет его пристрелить? А в рукопашном бою от Бандерольки было немного толку: главным образом, не потому, что она не умела драться, а потому, что мало весила и была существенно ниже противников ростом. Ее бы просто тюкнули по голове или отбросили в сторону.
Поэтому она оставалась наблюдателем.
Воловик, казалось, танцевал. По крайней мере, он красиво прыгал, крутил «солнышко» и бил ногами в головы. Кажется, это искусство называлось «капуэйрой». Впрочем, не гнушался матрос и простыми приемами: оплеухами, например, и восходящими ударами в пах. Стас же действовал менее изящно, но столь же эффективно. Здоровенными кулачищами он щедро раздавал хуки, апперкоты, джебы и кроссы, бил коленями и локтями подобравшихся совсем близко — в общем, пираты от него так и летели. Один вылетел спиной, шлепнулся, но тут же сел, оторопело мотая головой. Он был около Бандерольки — и, не удержавшись, она зашла к нему со спины, завела правую руку так, чтобы локоть был под подбородком, взяла себя за бицепс левой, ладонь левой ласково положила на затылок пирату и свела локти. Пират задергался, попытался руки сорвать — но Бандеролька была девушкой очень, очень цепкой, и через пару минут противник затих. Подождав немного для верности, Бандеролька отпустила труп.
Драка, тем временем, перешла в ножевой бой. Вообще, когда противники берут ножи, скорее всего, могилы можно копать для обоих, но здесь был явно не тут случай.
Воловик, проворный и гибкий, как змея и неотвратимый, как смерть, попросту резал пиратам глотки, а Стас колол и рубил огромным тесаком.
Кровь заливала вытертый палас коридора. В считанные минуты все было кончено. Осторожно, чтобы не вляпаться в красную лужу, Бандеролька обошла трупы. Ее бойцы были в крови (Воловик — голый по пояс, перемазал весь торс), но живы и довольны.
—  Как ты сюда попал?
—  По стенке влез, — пожал плечами матрос. — Подумаешь, проблема.
Путь к люксу, где держали Пошту, был свободен.

* * * 

Дверь вышибать не пришлось — она была открыта, и никто не выбежал навстречу. Заглянув в первую комнату, Бандеролька поняла, отчего: Рыжехвост валялся на полу, а на его спине, удерживая предводителя пиратов на болевом, расположилась Зяблик.
—  Привет, — бросила она. — Я его слегка придушила и ребра сломала, когда он на меня полез. Представляешь, только Сургуч из комнаты — а этот козел на беззащитную полоумную девочку!
—  Как — сломала? — опешила Бандеролька.
—  Как, как... Гарду закрыла. У меня ноги сильные, я же говорила, бегаю хорошо. Но он жив и готов дать показания. А дверь в камеру звуконепроницаемая, и там вооруженный пират. Я пока не заходила.
Рыжехвост неразборчиво замычал.
—  Так, — решила Бандеролька. — Поднимаем его.
Стоять пират мог, но морду имел ошалевшую, бледную и потную, и постоянно пытался скрючиться то в одну, то в другую сторону.
—  Он безоружный, я проверяла, — похвасталась Зяблик.
—  Очень хорошо. Рыжехвост, ты знаешь, кто мы?
—  Листоноши, — просипел он (Зяблик, слегка придушив, повредила пирату горло), — проклятые листоноши! Все из-за вас! Ненавижу! Все равно вы подохнете, не могут мутанты заправлять людьми!
—  А ты кто? Не мутант? А радиация тебе тогда почему не страшна? — поинтересовалась Бандеролька.
Сзади раздался топот ног. Она резко обернулась — и увидела Телеграфа.
—  Жив? — вместо приветствия спросил Телеграф.
—  Жив. Во второй комнате. Там вооруженный охранник. Сейчас Рыжехвост откроет дверь, прикажет охраннику не дурить, а сдаваться, и мы заберем Пошту. А потом побеседуем с этим отродьем.
—  Хороший план, — одобрил бывалый листоноша.
—  Так что повернись-ка, Рыжехвост, лицом к двери, ко мне задом, — проворковала Бандеролька. — И помни: если что, я тебя убью.
Рыжехвост кивнул, перекособочился и распахнул дверь.
—  Пристрели козла! — успел крикнуть пират.
Два выстрела слились в один: Бандеролька снесла Рыжехвосту половину черепа, выстрелив в затылок, а второй прозвучал в комнате. Пират еще падал, Бандеролька оттолкнула его и ворвалась в комнату. Первое, что она увидела — охранник. Проблему удалось решить при помощи одной пули, разорвавшей ему горло. А второе — Пошта, привязанный к кровати, с красным пятном, растекающимся по футболке в районе груди.

* * * 

— Ему нужна серьезная помощь. — Стас поднялся с колен и вытер окровавленные руки о простыню.
Пошта дремал или был без сознания. Стас наложил давящую повязку на рану.
— Я бессилен без оборудования. Кажется, у него не только эта рана, и я бы не исключил внутреннего кровотечения. Нужна хирургия. Иначе — никак. Вы, листоноши, живучие, но не настолько.
Бандеролька расплакалась.
— Хирургия есть в Джанкое, — сказал Телеграф. — Мы потеряли Филателиста, но не потеряли пока что Цитадель. Осада идет, но я знаю подземные ходы, связывающие Джанкой с остальным миром. Мы попадем внутрь.
— Тогда шанс есть. У человека бы не было, — честно сообщил Стас. — А у листоноши — вполне есть. Но выдвигаться надо немедленно.
Бандеролька присела на край койки и погладила Пошту по щеке.
— Не раскисай, — посоветовал Воловик. — Он бы не хотел, чтобы ты ревела. И не хорони его раньше времени, наш Пошта живее всех живых. Я в него верю.
—  Я тоже, — шмыгнула Бандеролька. — Ребята, простите, что я Рыжехвоста убила.
—  Не ты — так я бы его убил, — признался Телеграф. — Ты просто ствол у его затылка держала, поэтому успела первая. И ничего бы мы нового от него не узнали. С пиратами покончено, но народ так просто не успокоить.
—  Чем беседовать, — тихо напомнила Зяблик, — давайте лучше раненого в машину перенесем. И надо как-то забрать Ренькаса с холмов.
—  Он увидит, что мы уходим, — сказала Бандеролька. — Давайте соорудим носилки. Стас, командуй.

* * * 

Пошту с трудом уместили в машину наиболее безопасным, по мнению доктора Стаса, для раненого образом. Бандеролька почувствовала знакомую уже сосредоточенность: командование операцией все еще лежало на ней, и задача — спасти Пошту — почти не изменилась. В перспективе предстояло еще спасти остальных листонош, но Бандеролька так далеко не загадывала. Может быть, Пошту вылечат, и остальная часть операции станет его проблемой.
Кайсанбек Аланович, увидев Пошту, переменился в лице, и, что для него не характерно было, замолчал.
—  Есть несколько путей домой, — сказал Телеграф, развернув карту, — предлагаю, однако, чтобы не ехать через горы и через перевал — мало ли, что там — вернуться прежней дорогой. Бензина у нас должно хватить.
С ним согласились. Конечно, возвращаться тем же путем — плохая примета, но ничего не поделаешь, путь через перевал может быть гораздо опаснее. Когда Бандеролька проходила там последний раз, начался камнепад, и она едва не погибла. Кроме того, в высоких горах обитало разное, не всегда приятное. И Симферополь, через который пролегал один из маршрутов, ей не нравился.
— Ехать будем быстро, но осторожно, — продолжил Телеграф, — избегать, по мере возможности, крупных населенных пунктов. Хорошо, машина у нас проходимая. За дорогой следите как можно внимательней, малейшее движение — стреляйте, не ждите, пока бросится. Подземный ход начинается в районе деревни «Яркое». О нем мало кто знает, прорыли как раз на такой случай — когда нужно будет тайно попасть в город или из города. А заканчивается под складом. По понятным причинам.
— Думаешь, удастся проскользнуть? — уточнила Бандеролька.
— Естественно. На машине, конечно, нет, поэтому придется спускать Пошту и нести. Но мы справимся, я уверен.
— Было бы преступлением думать иначе, — очнулся от тяжких раздумий Кайсанбек Аланович. — Рассуждая и сомневаясь, мы теряем драгоценнейшее время! Давайте обдумаем все по дороге — пора выдвигаться.

Глава 21
ЦИТАДЕЛЬ В ОГНЕ

Телеграф явил миру истинное мастерство водителя: он гнал так, что Бандеролька, баюкающая на коленях голову раненного Пошты (он так и не пришел в сознание, лишь тихо стонал иногда, и сердце Бандерольки разрывалось от жалости), не понимала, почему дорога «туда» заняла так много времени, а дорога «обратно» сама бросается под колеса.
Для Бандерольки окружающей реальности не существовало. Она не видела, в кого постреливают, проносясь на полной скорости, друзья, кого, матерясь и выкручивая руль, объезжает Телеграф, только на каждой кочке стискивала зубы, переживая боль Пошты как свою, и желала одного: пусть еще немного побудет в забытьи, может, так ему не очень больно...
То ли они всех перестреляли, когда ехали к Феодосии, то ли все обитатели Крыма двинулись в Джанкой. До Бандерольки долетал голос Кайсанбека Алановича, рассуждавшего, в чем дело:
— Джанкой — лакомый кусочек. Толпы под стенами цитадели листонош не обладают историческим мышлением, они вообще не обладают мышлением и потому не могут просчитать последствия поступка даже на день, что там, на час вперед. Им кажется, стоит разгромить «врага» и «все забрать и поделить» — и наступит мир и благорастворение... увы, опыт мировых революций показывает, что это не так. Что отобранное будет разграблено, причем начнется передел имущества, и у захапавших больше все шансы присоединиться к умертвленному «врагу». Цивилизация сделает еще шаг назад, в пустоту темного средневековья. Сохранить и, тем более, восстановить цитадель толпа не сможет и не захочет — она, толпа, даже не понимает, что блага дались листоношам не просто так, не с неба упали. Блага надо заработать. А работать не хочется. И будет новый враг, и новая война...
Потом машину снова подбросило, и Бандеролька, зашипев, перестала его слушать. Снова мир схлопнулся до бледного лица Пошты. Он верил в людей. Он все делал во имя сохранения человечества — и как человечество поступило с ним? Во что верить теперь, если даже товарищ-листоноша, Сургуч, оказался мерзким предателем?
Черная тоска захлестнула Бандерольку, и вдруг раздался незнакомый, слегка дребезжащий, но мелодичный звук. Матрос Воловик выводил на губной гармошке смутно знакомую мелодию, и Зяблик с Ренькасом внезапно начали подпевать, а потом к ним присоединился и доктор Стас, и даже Кайсанбек Аланович, обладатель мощного баса, и насвистывать под нос принялся Телеграф. И Бандеролька поняла: вот во что надо верить. Не все — быдло, не все — толпа. Людей мало, но они есть. Есть атаманша Пеева и ее папа, Дикий Барин. Есть спешащие к Олегу Игоревичу Костя и Зиняк, и есть сам Олег Игоревич. Есть склонившийся над книгами по математике и довольно улыбающийся изобретатель Уткин. И даже хранитель Казантипа Валентин Валентинович.

Листоноша шел, шел к себе домой,
От семи смертей убежал живой!
Письма нес он в рюкзаке по-тер-том.
За околицей встретился мутант,
Поднял ржавый пыльный он автомат:
Все, прощайся с жизнью, ты теперь как мертвый!

Песенка тянулась и тянулась, и смелый листоноша хитростью побеждал мутанта, а потом заставлял его раскаяться и грамоте научиться, и становился озлобленный мутант верным его другом и помощником... Песня была отчасти и про Пошту, и Бандеролька это понимала.
Потом Воловик играл еще и еще, и все пели, и даже Бандеролька начала шевелить губами, неслышно повторяя слова. Пели про ежика (препохабнейшую песню), про Мурку, про Легендарный Севастополь и много всего другого. И дорога летела под колеса, и легче было переживать боль.
Бандерольке показалось, что даже Пошта слабо улыбается в забытьи.
Внезапно УАЗик остановился. Бандеролька огляделась: вокруг были поросшие лопухом остролистным развалины деревушки.
—  Приехали, — сказал Телеграф.
Губная гармошка потянула последнюю ноту и оборвалась. Стало очень тихо, только кузнечики стрекотали в выгоревшей траве. Пахло полынью и бензином.
—  Вылезаем. И вытаскиваем Пошту.
Ноги у Бандерольки затекли — голова Пошты была умная и тяжелая. По бедрам пробегали холодные мурашки.
Солнце садилось над степью, перистые облака расчерчивали небо, превращая его в картину. И всходила луна — красноватая, круглая, полная, очень большая сквозь жаркое марево. Налетели комары.
Выгрузились, проверили снаряжение, возблагодарив Олега Игоревича за достаток патронов. В стороне Джанкоя, на востоке, небо подпирали столпы дыма от костров осаждающих крепость орд. Периодически слышались глухие взрывы и треск выстрелов.
Соорудили носилки из подручных средств, уложили на них Пошту. Стас и Воловик, как самые мускулистые, взялись за ручки, а остальные ощетинились стволами. Впрочем, стрелять было пока не в кого — разве что в комаров, атакующих по всем правилам малой авиации.
Подземный ход и раньше, наверное, был замаскирован, а теперь все вокруг густо заросло кустами, и различить, куда лезть, стало и вовсе невозможно. Если бы Телеграф не знал наверняка, никто бы не подумал, что нужная им постройка — капитальный, пусть и покосившийся, сортир, типичная такая будка, некогда беленая, с косой плоской крышей и кривой дверкой.
— Я же туфли запачкаю, — с тоской произнес Ренькас.
Слова его вызвали всеобщее одобрение и осуждение такого входа в подземелье.
— Спокойно, — веско сказал Телеграф, — только спокойно. Там ничего такого нет, и никогда не было. Маскировка, не маленькие, должны же понимать!
Он распахнул присохшую, скрипящую дверь сортира. Внутри обнаружилось ожидаемое отверстие прямо в бетонном, растрескавшемся полу. Бандеролька прикинула: никто из них, даже Зяблик, в него пройти не могли, не говоря уже о носилках с Поштой.
На немой вопрос Бандерольки ответил Телеграф: нажал на незаметную, укрытую паутиной, выпуклость на стене. Пол начал плавно подниматься, хорошо, что все стояли снаружи. Наконец, образовался люк, достаточный, чтобы туда прошли все, и косые лучи заходящего солнца высветили земляную, но утоптанную лестницу в подземелье.
— Спускаемся, — распорядился Телеграф, — освещения внутри нет, поэтому первый и последний подсвечивают фонариками, остальные ориентируются...
Зяблик тихо фыркнула и спросила:
— Ловушек много?
— Достаточно. Я не все знаю, поэтому пойду вперед.
— Нет, поэтому я пойду вперед. Я выросла в каменоломнях под Керчью.
Не слушая возражений, она скользнула во тьму, и там затеплила фонарик — не «динамку», принесенную в каменоломню Бандеролькой, а самый обычный, с тусклой оранжевой лампочкой. Бандеролька не смогла бы ориентироваться по этому свету даже в ночной степи. Следом спустился Ренькас, за ним — Стас с Воловиком, потом — Телеграф, Кайсанбек Аланович и сама Бандеролька. Она очень хотела бы идти рядом с носилками, но узкий проход не позволял. Бандеролька по команде Телеграфа захлопнула за собой люк, и стало совсем темно. У нее как раз была «динамка», и под ноги впереди идущим лег подрагивающий, но яркий луч света.
В подземелье было влажно и пахло землей, с потолка (метра два) свисали корни растений, похожие на мочало. Дыхание вырывалось белыми облачками.
—  Далеко? — спросил Стас.
—  Нет. За час доковыляем.
Тут внимание Бандерольки, уставшей от душевных терзаний, снова рассеялось. Ей казалось, они вечно шагают по коридору. Периодически приходилось обходить ямы, прижавшись спиной к стене, по узкому — в стопу шириной — перешейку. Изредка из боковых ответвлений веяло холодом, и Зяблик поясняла: коридоры заканчиваются колодцами. Основной ход изгибался и завораживал, одинаковый, монотонный. Иди Бандеролька первой — утратила бы бдительность, сорвалась. Потянуло гарью.
—  Мы под лагерем осаждающих, — пояснила Зяблик, — тут вентиляция, иначе мы задохнулись бы. Осталось немного.
Пол пошел под уклон, ход теперь пролегал ниже — наверное, под стеной Цитадели. Тишина подземелья по-прежнему нарушалась только хриплым дыханием: Стасу и Воловику было тяжело. Сделали короткий привал, доктор проверил состояние Пошты — без изменений.
Потом пол постепенно начал идти вверх. Телеграф отдал приказ: всем молчать. Неизвестно, стоит еще Цитадель Джанкой, или же враг взял ее.
Передислоцировались: доктор остался с раненым, носилки опустили на землю. Воловик, Ренькас и Телеграф выступили вперед, готовые драться. Бандеролька и Зяблик шли за ними. Медленно поднялась крышка люка, квадратная, как и предыдущая, и Ренькас отчетливо произнес:
— Ой, блин.
Кто-то, свесив лобастую голову, всматривался в подземелье. Прошел миг, прежде чем листоноши узнали Одина, коня Пошты. Он фыркал, принюхивался и тихо ржал, учуяв хозяина.

* * * 

На складе было пусто: никого, и все ценное вынесли. Естественно, ведь вооружали всех листонош, от мала до велика. Один переминался на всех своих восьми ногах, фыркая и изредка издавая короткое тихое ржание. Когда Пошту подняли наверх, в озаренную пожарами темноту, конь сунулся к носилкам и лизнул хозяина в лицо. Бандеролька немного испугалась: язык у коня был шершавый, как терка. Но Пошта вдруг вздрогнул и открыл глаза.
—  Один, — слабо сказал он, — дружище.
Бандерольку швырнуло вперед, к Поште. Она упала на колени, погладила пальцами его щеку — горячую щеку лихорадочного больного.
—  Как же ты нас напугал! С тобой все в порядке?
—  Нет, — четко, но по-прежнему тихо ответил Пошта. — Прости, дружище, я умираю.
Повисла неловкая и гнетущая тишина. Заплакала Зяблик. Но для Бандерольки в пустом помещении склада были только они с Поштой.
—  Ты не умираешь! Сейчас мы пойдем в хирургию, и доктор тебя заштопает!
—  У меня повреждены внутренности. И контузия. Кажется, ничем мне скальпель не поможет.
—  Но ты пришел в себя!
—  Это перед смертью.
Оттеснив Бандерольку, к больному придвинулся доктор Стас. Ощупал, задал несколько вопросов, и отошел, бессильно опустив могучие руки.
«Все», — поняла Бандеролька. Пошта прав. Ничем ему не поможешь. Но нельзя же сдаться, нельзя же просто уйти и похоронить его?!
—  Бандеролька, — позвал Пошта, — Телеграф.
Листоноши приблизились.
—  Я пока что в сознании. Недолго осталось, но я пришел в себя. Бандеролька, командование — на тебе. Прости, Телеграф.
—  Да что уж. Я — просто исполнитель. Я-то знаю.
—  Так вот. Пойдите посмотрите, что происходит. Мы в арсенале? В цитадели?
—  Да, — хором ответили они.
—  Со мной оставьте Одина и доктора — на всякий случай.
Бандеролька отвернулась.
—  У меня есть морфин, — шепнул доктор Стас, — если что...
—  Рано, — отрезала Бандеролька. — Ты не слышал? Вы с Одином остаетесь здесь, мы идем на разведку.
Пошта прикрыл глаза. Отряд осторожно придвинулся к дверям — мимо опустевших полок, под потухшими лампами. Бандеролька распахнула створку.
Цитадель горела, но еще держалась.
Отсветы горящих зданий лежали на улицах, повсюду суетились листоноши, где-то плакал ребенок. Слышны были взрывы и выстрелы, отрывочные команды.
«Они же осиротели, — поняла Бандеролька. — Как все мы. Филателист и Штемпель мертвы, командование никому не передано. Как сказал Пошта? Командование на тебе, Бандеролька. Действуй».
Отодвинув спутников, она вышла наружу. Ренькас, молчаливый и смертоносный, держался за левым плечом. Кто-то заметил Бандерольку. Это был Контейнер, заведующий складом.
—  Бандеролька! — поразился он и опустил короткий автомат.
—  Я, — согласилась она, — и мои друзья. Филателист мертв. Принимаю командование Цитаделью. Доложить обстановку.
Контейнер, кроме прочего числившийся при Филателисте начальником службы безопасности, весь подобрался, даже щеки втянул. Из квадратного он сделался параллелепипедным.
— Докладываю! Цитадель штурмуют превосходящие силы противника! Джанкой пока что держится, но часы наши сочтены! Противник собирается применить метательное оружие! У них есть гранаты и зажигательные смеси! От разведчиков доходят слухи о напалме! Листоношам остается только погибнуть с честью...
— Отставить, — приказала Бандеролька. — Проводи нас на стену.
Пригибаясь и шарахаясь от снарядов и пуль, грозящих на излете достать листонош, они пробрались на стену. Оборона пока держалась, но противник и правда численно превосходил защитников цитадели. Неприятно удивило Бандерольку то, что наступлением командовал кто-то один. Кто — она не могла понять. Вероятные лидеры — Сургуч и Рыжехвост, были убиты.
Значит, за войной против листонош стоял кто-то еще.
Кто-то по-настоящему умный и хитрый, облеченный достаточной властью и любимый народами Крыма. Кто-то, сумевший направить недовольство жизнью против «врага» — против листонош.
Его не было видно, но рука его чувствовалась во всем: в слаженных действиях, в тактике и стратегии, в грамотном применении оружия.
«Не выстоять, — поняла Бандеролька. — Никак. Не нашими силами».
Она вспомнила про собственный план отступления, про то, что паром Олега Игоревича должен ждать листонош совсем недалеко.
Но — как отступать? Снять со стен защитников? Тогда орда проломит линию обороны и все погибнут. Оставить кого-то? Это несправедливо, пусть каждый листоноша готов погибнуть за сородичей.
— Собирайте архив, — скомандовала Бандеролька Контейнеру. — пакуйте в ящики. Кайсанбек Аланович подскажет, что брать. А вы назначьте помощников из толковых, но которым не место на стене.
По мере того, как на степь опускалась тьма, все ярче разгорались огни костров и отсветы пожарищ. Бандеролька чувствовала, как жар гибнущей в лихорадке цивилизации опаляет ее лицо.
—  Мне нужно... — она запнулась. — Мне нужно посоветоваться.
Неловко спустившись по приставной лестнице, она побежала в арсенал.
Пошта, конечно же, был там, и при нем — Один и Стас. Доктор глянул на нее с выражением беспомощного отчаяния, конь — с холодной уверенностью.
—  Пошта, — Бандеролька села около него на пол, — мы все погибнем сегодня.
—  Не все, — слабо, со свистом, возразил он.
—  Я не могу послать людей на смерть, оставить погибать, охраняя отступление.
—  Послушай. Только не перебивай, сил мало. Есть оружие.
Пошта замолчал на несколько секунд, восстанавливая сбившееся дыхание, и продолжил с неожиданным пылом.
—  Не о том. Сохрани клан, Бандеролька. И найди бункер. Спаси Крым, спаси людей. Мы ради них жили, ради них и умирать, не ради себя... Так вот. Есть оружие. Мощная взрывчатка. Я знаю, где. Даже Контейнер не знает, одному мне Филателист как-то рассказал. На случай такого. Мы должны взорвать Джанкой. Документы — вывезти, а технологии — нельзя им оставлять. Тут, под полом. Один, отойди.
Конь сдвинулся и цокнул левым третьим копытом по какому-то одному ему ведомому месту.
Из пола выдвинулся с тихим жужжанием невысокий столик. На нем под стеклянным колпаком была красная кнопка.
—  Сеть бомб. Никто за пределами не пострадает. Ничто не пострадает. Джанкою — конец. Все дома. Все постройки. Помещения. Коммуникации. Машинный зал. Вычислительный. Нельзя оставлять варварам, технологии погубят их.
—  Кто должен нажать на кнопку, милый? — ласково, уже понимая, что услышит, спросила обмирающая Бандеролька.
—  Любой. Я. Я умираю. Я заберу их с собой. Они хлынут в Джанкой, когда вы уйдете. И я нажму на кнопку. Или Один ударит копытом. Если меня уже не будет. Это — мое решение. Уводи людей, ты же знаешь, куда. Ты справишься. Давай простимся.
— Нет!
Слезы потекли у нее по щекам сами собой.
—  Да. Ребятам скажи... Ничего не говори. Уходи. И доктора забери. И я взорву все это. А ты просто продолжи мое дело. И дело Филателиста. Тогда я как будто останусь жив.
—  Нет! — Бандеролька схватила его руку и сжала в своих ладонях. — Нет, нет, я же не смогу просто взять тебя и бросить!
—  Ты не бросаешь меня. Ты выполняешь миссию. Нашу общую миссию. Спасти это несмышленое человечество. И теперь пришла моя пора внести свой последний вклад во имя этой цели. Придет твоя. Мы встретимся там, где нет темноты. Где свет разума прогонит ее.
—  Хорошо, — Бандеролька шмыгнула носом. — Хорошо. Договорились. Ты только меня там дождись.
Она наклонилась и нежно поцеловала Пошту. Слова больше не были нужны.
Девушка поманила за собой Стаса и вышла в кровавую ночь, под свет полной красноватой луны — готовить отступление.
Она знала, что любовь ее погибнет в огне взрыва. И верила, что любовь ее при этом будет длиться вечно, как цивилизация и свет человеческого разума. Кайсанбек Аланович, волокущий куда-то коробку с бумагами, заглянул в ее глаза и остановился, траурно склонив голову.
Листоноши отступали подземными ходами, неся раненых и все необходимые припасы. Бандеролька уходила последней. Возле нее был только Ренькас — ганфайтер отказался спускаться вперед, держал спину. Молчали. Даже дети уже не плакали. Цитадель пала.

Глава 22
ПРОЩАНИЕ

Из последних сил Костя тащил Зиняка — хищный мох успел-таки сцапать мичмана. Тот хрипел: брось, командир; но Костя, даром, что тощий, с упорством муравья волок его в Керчь, к капитану. Взошла красная луна. Косте, голодному, страдающему от жажды и перенапряжения, казалось, что еще очень, очень далеко.
—  Эй, пацан! — окликнули его. — Ты куда?
—  А ты кто? — прохрипел Костя.
—  Предположим, атаманша Пеева. Так куда ползем?
—  В Керчь. К капитану Олегу Игоревичу. Меня Бандеролька послала. Листонош бьют.
Он не понял, почему его вдруг под мышки подхватили сильные руки.
—  Мужики! — рявкнула атаманша. — Раненого — в лазарет, сопляка — к капитану. Быстро. Шустро. БЕГОМ!!!
Костю несли, передавая друг другу. Он, забывшись, твердил:
—  Туда, где раньше было озеро Сиваш, паром должен пройти. Спасите листонош... Пошта... Бандеролька... спасите...

* * * 

Огромная собака, похожая на помесь медведя с волосатым крокодилом, подняла голову и шевельнула обрубками ушей, прислушиваясь к чему-то.
Капитан Олег Игоревич поднялся из-за стола, отставил начатую бутылку и удивительно твердым шагом направился сначала к двери, потом — на пристань. Паром был готов. Он всегда был готов, долгие годы он ждал своего предназначения.
Капитан ни о чем не задумывался.
Собака шла на шаг позади него, но казалось — именно она ведет капитана.
Ему отдали честь.
—  Приготовиться, — приказал капитан и по-собачьи дернул носом. — Через полчаса мы отплываем. Взять по-максимуму еды и воды, у нас будет много пассажиров.

* * * 

Поште не было страшно. Он сделал все, что мог, и боль, терзающая его, разрывающая внутренности, должна была вскоре отпустить. Тогда Пошта будет свободен — от обязательств, от привязанностей, от всего.
—  Беги, Один, — попросил он коня.
Верный боевой друг мотнул головой. Нет, он не убежит. Хозяин не взял его в предпоследний поход, но в последний-то Один отправится вместе с Поштой, должен же кто-то нести его на спине. А то пропадет ведь. Вот — пропал почти.
—  Уходи, друг. Уводи остальных... — ослабевший рукой Пошта оттолкнул морду Одина. В ответ послышалось обиженное ржание. Конь не хотел бросать своего хозяина и друга, не желал оставлять его наедине со смертью. Листоноша не мог найти в себе сил, чтобы объяснить коню, что ему вовсе не обязательно погибать вместе с ним. Что он должен жить, должен провести сквозь осаду оставшихся в цитадели лошадей. Восьминогие скакуны просто не смогли бы пройти по туннелю, ведущему к тайному выходу в степи. Но это не значило, что листоноши с легкой совестью могли оставить своих помощников на растерзание захватчикам. Конечно, лошади могли постоять за себя, но сперва им следовало убраться прочь из заминированной крепости.
Эту мысль Пошта попытался донести до Одина без помощи слов. Листоноша знал, что его конь (как и все его восьминогие сородичи) имеет зачатки телепатии. И похоже, на этот раз Пошта вновь не ошибся.
Один ещё ржал и разгневанно бил шипованым копытом по полу, но потом всё-таки согласился с доводами хозяина. В последний раз ткнувшись мягкими губами в щеку Пошты, Один выбежал прочь. Листоноше показалось, что он успел заметить слезы, бегущие из огромных лиловых глаз.
На улице послышалось громовое ржание Одина. Тут же ему ответили десятки не менее грозных ржаний. Это лошади клана сбивались в табун, для того чтобы в последний раз помочь своим хозяевам. Словно живое воплощение богов природы, табун восьминогих коней бросился сквозь горящие ворота, створки которых, объятые жарким пламенем, уже развалились и еле висели на некогда мощных кованых петлях. Первым, само собой, скакал Один. Удар его мощных копыт буквально разметал остатки ворот на горящие щепки. Не сбавляя темпа, табун отчаянным галопом прорвал строй противника. Нападавшие даже не попытались открыть огонь по грозным скакунам. Лишь казаки дернулись было снарядить погоню за столь лакомой для них добычей, но были остановлены окриками гетмана.
Конечно, всего это Пошта уже не видел. Из последних сил листоноша подтащил себя к низкому столику с красной кнопкой. Откинул стеклянный колпак. На стенах орали — в Джанкой ворвались захватчики.
Наверное, листоноши уже далеко. Пошта надеялся на это. Надеялся на то, что Бандеролька в безопасности и сумеет увести людей, сумеет отыскать бункеры и возродить цивилизацию.
Его палец лег на кнопку.
Пошта медлил. Ему хотелось вспомнить что-нибудь по-настоящему значимое или за несколько оставшихся секунд прожить всю жизнь. Он старательно вспоминал друзей, Бандерольку, профессора, Штемпеля, Филателиста, Буйена, свои приключения. Но никак не мог выбрать, за что уцепиться, что прижать к себе перед последним шагом в пустоту.
Он просто жил и просто выполнял свой долг.
Он был листоношей — передавал новости и весточки, хранил знания и приумножал их.
Он отыскал перфокарту, могущую изменить мир, по чистой случайности.
Рядом с ним были друзья и рядом с ним были враги.
Что же, что?!
Ликующие вопли — штурмовики обнаружили, что цитадель сдана без боя — слышались совсем рядом.
И Пошта вспомнил.
Это было очень давно. Так давно, что до смертного часа воспоминание не являлось ему ни разу.
Он вспомнил нежное, доброе, похожее на Бандеролькино, но покрытое язвами лучевой болезни, лицо. Лицо его матери. «Ты будешь великим человеком, сынок. Ты будешь человеком, что бы там ни говорили. За тобой будущее».
«Да, — подумал Пошта. — Будущее за нами, за мной. Потому что мы разумны».
Он улыбнулся. Еще напоследок вспомнил Бандерольку — как видел в последний раз. Конечно, он подождет ее — там, где нет темноты. И нажал кнопку.

* * * 

—  Живей-живей-живей! — надрывала голос Бандеролька. Стоя у выхода из подземного туннеля, она подгоняла растерянных и напуганных женщин и детей, которых в цитадели листонош оказалось довольно много. Мужчины из Джанкоя и оставшиеся в живых члены клана экстренно выносили остатки арсенала, архив и самую ценную технику, которую могли унести на руках. — Не разбегайтесь и не толпитесь у выхода!
В цитадели эвакуацией руководил Контейнер. Сверкая грозными очами, бывший начальник службы безопасности клана рассылал посыльных в уцелевшие строения и объяснял, что именно им нужно вынести. Контейнер понимал, что в цитадель листоноши больше не вернутся. А если это все-таки случится, то ничего кроме пепелища и воронки от взрыва они тут не найдут.
Мимо Бандерольки, в окружении десятка маленьких детей, прошла Раиса Петровна, тащившая за спиной циклопического размера рюкзак, отзывающийся на каждый шаг поварихи звоном посуды.
—  Раиса Петровна, вы что, половину кухни на себе вынесли? — Бандеролька в изумлении и восхищении смотрела на героическую женщину.
—  А как же иначе, дочка, — с буддийским спокойствием ответила кухарка, — война войной, а обед по расписанию.
Через некоторое время из туннеля стали появляться мужчины. В первую очередь выносили носилки с тяжелоранеными, затем мешки с документами, оружие и технику. Последним цитадель покинул Контейнер, весь увешанный оружием, с двумя ящиками патронов в руках, при этом толкающий перед собой ногами ящик с горючим.
—  Всё, я последний, — тяжело прохрипел Контейнер, передавая ящики с патронами доктору Стасу и Воловику. Потом с тоской оглянулся в темный провал туннеля и чуть слышно добавил: — Почти последний.
Взрыв застал листонош в степи, заставив детей заплакать, женщин — взвизгнуть, мужчин — втянуть головы в плечи. Взрывная волна ударила по затылку, взъерошив волосы дуновением горячего воздуха.
Бандеролька обернулась.
Светящийся купол нарывом вздувался там, где некогда стоял Джанкой, оплот знаний, цитадель клана листонош.
—  Прощай, — прошептала Бандеролька.
—  Прощай, — проговорил Кайсанбек Аланович, — мой юный храбрый друг.
И все остальные вслух попрощались с Поштой.
Она стояла еще, наверное, минуту — облако расплылось, пыль начала оседать.
—  Какой план, командир? — рядом с Бандеролькой возник Телеграф. Старый листоноша, наверное, самый старый из всех выживших членов некогда многочисленного клана.
Бандеролька с надеждой посмотрела на него.
—  Какой из меня командир? Думаю, ты или Контейнер лучше справитесь с этой ролью.
Но тот лишь помотал головой.
—  Мы старые развалюхи, чье место на лавке возле хаты. Нам давно пора ворчать на молодежь и вспоминать старые времена. А клану сейчас необходим молодой лидер. Пошта был прав, из тебя получится идеальный командир.
—  Но... — попыталась было протестовать девушка, но Телеграф не дал ей договорить.
—  Никаких «но», командир, — после чего вдруг неожиданно подмигнул, — да не волнуйся ты так. Ты всегда можешь обращаться к нам за советом. И поступить в точности наоборот. Так какой у нас план?
Грустно улыбнувшись, Бандеролька оглядела собравшихся вокруг неё людей.
—  Сейчас нам нужно двигаться в сторону озеро Сиваш. Там нас должен ждать паром Игоря Олеговича. Ведь так, Ренькас?
—  Ага, — отозвался юноша, успевший отдать свою щегольскую куртку продрогшей от утренней сырости Зяблику. — Если ваш парнишка и матрос не подвели и добрались до Керчи, то паром уже на месте.
—  Они не подведут, — уверенно сказала Бандеролька, хотя в глубине души она понимала, что всякое могло случиться. Но пока что девушка предпочитала решать проблемы по мере их появления, — На пароме мы отправимся в Керчь, отдохнем и как следует окопаемся. А потом решим, что нам делать дальше. Вопросы? Возражения? Тогда выдвигаемся.
Все отправились готовиться к трудному переходу, а к Бандерольке подошел невесть откуда взявшийся Шифр.
—  Простите, Бандеролька, если я правильно помню ваше имя?
—  Да, все верно. А вас зовут Шифр, вы криптоаналитик, один из ближайших помощников Филателиста. Мы с вами встречались как-то в его кабинете.
—  Рад, что вы меня помните, — улыбнулся Шифр и протянул девушке сложенный вдвое лист бумаги. — Поскольку вы теперь наш командир, то я думаю, это должно быть у вас.
—  Что это? — спросила девушка, разворачивая листок и вглядываясь в сумраке на непонятный набор символов и цифр, показавшийся ей смутно знакомым.
—  Это координаты бункеров Возрождения, на поиски которых отправлялась ваша группа. — Шифр встал рядом с девушкой и принялся пояснять, — Верхняя строчка — координаты бункера в затопленном вулкане, следующие две — бункеры на материке.
—  Спасибо, — протянула в ответ Бандеролька, — это очень важная информация, но я не думаю, что у нашего клана сейчас найдется время на поиски эти объектов. Сейчас нам нужно элементарно уцелеть.
—  Понимаю, — кивнул Шифр, — но перед своим отъездом Филателист попросил меня передать эту информацию тому, кого выберут новым лидером клана. Он словно чувствовал, что может и не вернуться обратно в цитадель.
Ещё раз поблагодарив криптоаналитика, Бандеролька спрятала листок во внутренний карман своей куртки и решила пока о нем не думать.
А потом Бандеролька повела уцелевшие остатки клана листонош и присоединившихся к ним обитателей Джанкой дальше.

* * * 

Человек в серебряной маске был опрокинут взрывом навзничь. Кругом орали раненые, сверху сыпалась земля и горящие головешки.
—  Твою мать! — выругался рухнувший на пятую точку Иван Зарубка. — Что это было?
—  Перехитрили-таки, — прокомментировал случившееся Ферзь, единственный, кто смог устоять на ногах во время взрыва цитадели.
Серебряная маска не сомневался, что взрыв — всего лишь прикрытие. Наверняка члены клана успели покинуть цитадель до начала этого пиротехнического представления, унося с собой все ценное. И, несомненно, координаты бункеров.
Проклятые листоноши! Всегда на шаг впереди!
Он поднялся, отряхнулся. Посмотрел на красную, очень круглую луну. И под маской, на ничем не примечательном лице, появилась хищная улыбка.
Несмотря на это досадное обстоятельство со взрывом цитадели, ему удалось разыграть свой план как по нотам. Он стравил между собой обитателей Крыма, уничтожил главнокомандующих, выгнал с острова надоедливых листонош. Теперь осталось лишь найти того, кто знает координаты бункеров возрождения и тогда он станет единственным властелином этого острова. А быть может, и всего мира!
Человек в серебряной маске подошел к черному джипу, на котором он приехал полюбоваться на падение цитадели листонош. Вновь рассмеявшись гулким смехом, человек снял скрывавшую его лицо маску и убрал её в бардачок. Если бы кто-то из клана листонош в этот момент оказался рядом и увидел, кем же являлся их неведомый заклятый враг, они бы не поверили своим глазам. Для них этого человека уже давно не было в живых.
На соседнем с водителем кресле лежал небольшой стальной чемоданчик с кодовым замком. Когда-то Филателист попытался спрятать этот чемоданчик, поручив выполнение миссии Сургучу. Но человек в серебряной маске не только успел перехватить ценный груз, но и с помощью своего помощника, Рыжехвоста, завербовать Сургуча на свою сторону.
Теперь настала пора воспользоваться содержимым этого чемоданчика.
Установив нужные цифры, он открыл чемодан. Салон джипа наполнился тусклым мерцанием и монотонным попискиванием электроприборов.
Куда бы ни пошли листоноши — он будет следовать за ними. И когда-нибудь настигнет.
И Крым навсегда погрузится во тьму!

Эпилог

С усилием провернув колесо затвора-замка, мускулистый казак встал в центре кабины и огляделся. Три кресла, установленные в шахматном порядке: два впереди — перед ними располагались баранки штурвалов — и одно сзади. Выпуклые линзы иллюминаторов из толстого сверхпрочного пластика. Множество цветных огоньков на всевозможных пультах и панелях управления. И пара длинных деревянных ящиков, внутри которых хранилось снаряжение для подводного плаванья.
Первым делом казак осмотрел датчики давления и уровня топлива. Стрелка показывала полный бак, а вот датчик давления был сломан.
Порывшись в карманах, казак достал спичечный коробок с лежащим внутри свинцовым грузиком и кусок тонкой лески с крючками на концах. Протянув леску между наружной и внутренней частями коробка, казак закрепил крючки на противоположных стенках батискафа. Леска слегка провисала по центру. Тогда мужчина перевязал крючок с правой стороны лески, чтобы увеличить натяжение. Критически посмотрев на результат своих загадочных манипуляций, казак довольно хмыкнул и занял одно из передних кресел.
Некоторое время потребовалось казаку на то, чтобы освежить свои знания и навыки по запуску и управлению подводного судна. Хорошо, что ему не нужно было сразу же погружать аппарат на глубину, а всего лишь подогнать батискаф к пирсу, на котором его уже заждались спутники.
—  С богом! — выдохнул казак и нажал на кнопку запуска двигателя. Батискаф качнуло. Корпус вибрировал, тонкие струйки воды просачивались сквозь обшивку. Что поделаешь, время не щадит ни людей, ни машины. Главное, чтобы батискаф смог совершить хотя бы одно погружение и, что немаловажно, хотя бы ещё одно всплытие.
Но об этом казак старался сейчас не думать. Глядя сквозь иллюминаторы на набегающие на батискаф со всех сторон холодные волны Черного моря, мужчина уверенно вел старенький агрегат к бетонному пирсу, на котором неподвижными изваяниями застыли силуэты его друзей.
В свою очередь, люди на пирсе заметили приближающийся к ним батискаф, радостно замахали руками и поспешили к единственной стальной лестнице, по которой можно было спуститься к морской глади.
—  Вот же нетерпеливые! — заворчал казак, глядя на то, как спутники неуклюже спускаются вниз, перебирая руками и ногами по скользким сваям. Каждый из троих нес на себе внушительного объема рюкзак и оружие, что добавляло их спуску дополнительные сложности. Наблюдая за этим со стороны, казак то и дело вздрагивал от предчувствия того, что кто-нибудь сорвется и камнем рухнет в холодную воду, в которой несчастного уже могли поджидать голодные морские обитатели.
Не выдержав этого напряжения, казак увеличил скорость до максимума и через минуту уже пришвартовывал батискаф прямо под лестницей. После чего вернулся к входному люку и прокрутил колесо замка в обратную сторону.
Тут же люк распахнулся и в кабину вполз обессиленный старик. Казак подхватил его под мышки и усадил, оперев спиной о стену, на один из деревянных ящиков.
—  Доктор, вы как, в норме? — казак помог старику освободиться из хитросплетения лямок рюкзака. Тот, кого назвали доктором, тяжело дышал и бешено вращал глазами. На вид ему было не меньше семидесяти лет, седой ежик волос и исчерченное морщинами лицо. Правый глаз доктора скрывался под черной повязкой.
—  Да-да, Влад, я в порядке. Помогите остальным, а я пока отдышусь.
Казак Влад пошел встречать следующего пассажира батискафа. Это была девушка, обладательница некогда кудрявых рыжих волос, которые в данный момент превратились в тоненькие мокрые сосульки. Голову, одежду и снаряжение девушки густо покрывала бесцветная слизь. Чистым осталось только её лицо, на котором подобно двум зелеными фонарям яростно сверкали удивительно большие глаза. Неблагодарно оттолкнув протянутую казаком руку помощи, девушка самостоятельно забралась в кабину и принялась ругаться, словно заправский портовый грузчик.
—  Вашу... так... гребаный кибастос... меня и... об забор... ненавижу! И почему эта гусеница-переросток из джунглей решила напасть именно на меня?
—  Тише, Марика, — шикнул на девушку казак, — опусти пятую точку на свободный ящик и успокойся. Во-первых, с тебя какая-то овсянка капает. Во-вторых, я тут индикатор давления натянул, не порви.
Последнюю фразу Влад сопроводил жестом, указывая на леску в центре кабины. Марика злобно зашипела, словно кошка, но все же подчинилась приказу казака. Усевшись на ящик, она скинула рюкзак и автомат, после чего сняла испачканную куртку и внимательно на неё посмотрела.
—  Жалко, выбросить придется. А ведь совсем новая была, я её всего месяц назад на Казантипе выменяла, — в зеленых глазах полыхала ярость пополам с разочарованием. — Может, её отстирать удастся?
—  Ща мы все постираемся в этой стиральной машине! — в люке показалась голова последнего члена отряда. Щуплый высокий брюнет с выдающимся длинным носом бросил на пол кабины свои вещи и повернул затвор внешнего люка. — Если корпус не выдержит давления, то будет нам и «режим ручной стирки», и «отжим», и «слив».
—  Что за чушь ты городишь? — недобро посмотрела на брюнета Марика. — Какая «стиральная машина», какой «отжим»?
—  Не забивай свою прекрасную головку моим трепом. Это я от нервов, болтаю, что первое на ум приходит, все никак не могу остановиться, — виновато пожал плечами брюнет, после чего втиснулся в кабину и помог Владу закрыть люк. — Ну, вот мы и добрались до батискафа. Док, что дальше?
—  Дальше, Игорь, мы должны как можно скорее отойти от берега, — старик все ещё тяжело дышал, каждое слово давалось ему с трудом, — котики сказали, что неподалеку от нас сцепились два отряда чужаков. И, что самое неприятное, похоже, что в одном из отрядов есть листоноши.
Пока Игорь удивленно смотрел на старика, пытаясь переварить полученную информацию, Влад вернулся к штурвалу и завел двигатель. Подводные винты вспенили воду и понесли батискаф подальше от пирса.
—  Док, я конечно верю в факт того, что вы можете как-то обмениваться мыслями с котиками... — начал было брюнет, но тут на него вновь набросилась Марика.
—  Доктор Верховцев тебе уже сто раз говорил, что котики и дельфины на этой биостанции разумны. Чего ты такой зануда?
—  Молодые люди, прошу вас, не ссорьтесь, — постарался успокоить их старик, — просто Игорь недавно в нашей компании и не знает всех подробностей этой истории.
—  Каких подробностей я не знаю? — насупился брюнет. Марика демонстративно принялась рыться в своем рюкзаке в поисках сменной верхней одежды.
—  Я работал на биостанции ещё до Катастрофы, руководил одним проектом для наших военных. Мы тренировали морских котиков и дельфинов для ведения диверсионной деятельности. Минирование и разминирование морских судов, в основном. Но военным этого было мало. Они хотели, чтобы мы дрессировали наших подопечных как сторожевых псов. Конструировали специальные ножи и даже пистолеты, которые закреплялись на плавники или спины котиков и дельфинов. И много чего в таком духе. Последним шагом в этой программе стала попытка стимулирования развития интеллекта. Ты же сам видел у котиков шлемы с антеннами на головах?
—  Да, видел, — растерянно кивнул Игорь.
—  Разработанные с учетом особенностей морских котиков, шлемы запрограммированы на развитие определенных участков коры головного мозга. У дельфинов мы использовали другой подход, вживление микрочипов.
—  Постойте, док. — замахал руками Игорь, — Шлемы и чипы я могу понять. Но каким образом они передают их по наследству? Вы хотите сказать, что те котики, плескавшиеся вокруг нашей лодки на биостанции, те же самые животные, над которыми вы экспериментировали до Катастрофы?
—  Скорее всего, так оно и есть, — невозмутимо ответил Верховцев, — И дельфины и морские котики живут до тридцати лет. К тому же, ты заметил на биостанции хоть одного детеныша? И я нет. Если они и есть, то вряд ли чем-то отличаются от обычных сородичей. Хотя в наше время всякое может случиться.
—  Хорошо, с этим, предположим, мы разобрались, — кивнул Игорь, хотя во взгляде у брюнета по-прежнему читалось недоверие к словам доктора. — Но о каких отрядах говорили дельфины? И что там делали листоноши?
—  Сложно сказать. — Верховцев достал из своего рюкзака флягу с водой и сделал из неё несколько жадных глотков, после чего передал флягу Марике. Девушка благодарно кивнула. — Скорее всего, данные с координатами бункеров, которые мне удалось заполучить после двадцати лет беспрерывного мониторинга спутниковых сигналов, каким-то образом узнал кто-то ещё. В конце концов, я не единственный на этом острове, у кого сохранилось необходимое оборудование. Что касается листонош...
Доктор сделал паузу, погружаясь в неприятные для него воспоминания.
—  Несколько лет назад я был вынужден скрываться от одного субъекта, проявлявшего нездоровый интерес к моим изысканиям. Я разобрал свою лабораторию и переправил её из Ялты в Судак несколькими партиями. Часть оборудования доставляли караванщики, часть моряки, а самое ценное я погрузил на Летучий Поезд. Но была одна вещь, которую я не мог доверить посторонним людям. Чемодан с ключами доступа в бункеры.
—  Тот самый чемодан, который вы прихватили с правительственного вертолета? — включилась в разговор Марика.
—  Да, тот самый, — кивнул старик, — и поскольку держать чемодан при себе было опасно, я поручил его доставку в Судак листоношам.
—  И что в итоге? — нетерпеливо спросил Игорь.
—  В итоге случилось ранее неслыханное. Листоноши потеряли посылку.
—  Или оставили её себе! — воскликнула Марика.
—  Я не исключаю такой вариант развития событий. Особенно после того, как листоноши объявились так близко к жерлу вулкана. Хотя, это может быть всего лишь простое совпадение.
—  Как говорил один мудрец: совпадений не бывает! — безапелляционно заявил Игорь, перешагивая натянутую посреди кабины леску и усаживаясь в одно из свободных кресел. Следующие полчаса экипаж батискафа провел в молчании.
—  Судя по координатам, мы на месте, — неожиданно нарушил тишину голос Влада, — сейчас мы прямо над жерлом Кара-Дага.

* * * 

Обшивка батискафа неприятно гудела, но зато внутрь кабины перестала течь вода. Как завороженные, Игорь и Марика следили за спичечным коробком, который все ниже и ниже опускался в сторону пола, натягивая вслед за собой леску.
— А что случится, если леска порвется? — осторожно спросила Марика.
— Если она порвется, то вслед за ней нас расплющит давлением. Ведь только благодаря этой леске стены батискафа и держатся, — попытался пошутить в ответ Игорь, за что получил от Марики болезненный пинок. — Ай! С ума сошла?
— Тихо там! — прикрикнул на них Влад. — И так ничего не видно, так вы двое ещё мешаете.
Брюнет и рыжая виновато потупили взоры. За то время, что они опускались к тайному подводному проходу в бункер Кара-Дага, доктор и казак буквально на ощупь вели батискаф сквозь мутную толщу морской воды. В любой момент старенький аппарат мог выйти из строя и превратиться в общую могилу для их небольшого отряда. Не стоило исключать возможность столкновения с каким-нибудь морским монстром, которые в изобилии водились после Катастрофы в этих некогда тихих водах.
— Я что-то вижу, — вдруг оживился Верховцев, указывая пальцем в иллюминатор, — вот там, Влад, чуть левее скалы, внешне напоминающей трезубец.
Казак посмотрел в указанном направлении, но кроме упомянутой скалы пока больше ничего разглядеть не смог. Спорить с доктором он не решился, лишь молча повернул штурвал на несколько градусов влево и вниз.
Свет слабенького прожектора, установленного над иллюминаторами, выхватил провал в поверхности вулкана. Это была пещера стены, которой образовывали форму ровного квадрата.
—  Никаких сомнений быть не может! — воскликнул доктор, — Это вход в бункер! Влад, полный вперед!
Казак не разделял оптимизма старшего товарища. Пещера могла закончиться тупиком или завалом. А ещё она могла стать прибежищем для какой-нибудь громадины, которая будет не рада столь бесцеремонному вторжению.
На этот раз Влад решил все же поделиться своими опасениями с доктором.
—  Скажите, Влад, разве у нас есть выбор? — Старик внимательно посмотрел в глаза казаку. — Мы прошли столь долгий путь, полный смертельных опасностей, и только ради того, чтобы в самом конце дать задний ход? Вы это мне предлагаете?
Неизвестно, сколько бы продлилась эта молчаливая дуэль, но тут вмешался Игорь.
—  Давайте быстрее решать. А то воздуха у нас тут не много! — Брюнет демонстративно постучал пальцем по датчику запасов кислорода, в результате чего стрелка на датчике дрогнула и переместилась с отметки «шестьдесят» на отметку «сорок», — Ой!
—  Я же сказал, ничего руками не трогать! — рыкнул в сторону брюнета Влад. — Идем дальше. Молча. Экономим кислород.
Спутники решили, что спорить в сложившейся ситуации нецелесообразно и послушно замолчали. Лишь доктор Верховцев широко улыбнулся, предвкушая скорое окончание своих двадцатилетних поисков.
Квадратный коридор тянулся на несколько десятков метров в недра вулкана. Вопреки опасениям казака, коридор оказался прямым и необитаемым, так что вскоре батискаф достиг огромного зала, предназначенного для принятия подводных судов.
Труд, потраченный военными на возведение столь монументального тайного бункера, был воистину героическим и невероятным. Стены зала, выдолбленные в толще затопленного вулкана, достигали в высоту пятидесяти метров. А его длина и ширина позволяли пришвартоваться небольшой подводной лодке. Или батискафу.
—  Всплываем, — сам себе скомандовал казак, одной рукой аккуратно потянув штурвал на себя, а второй пощелкал тумблерами, предназначение которых было известно лишь ему и доктору Верховцеву.
—  С собой берем только оружие и оборудование, — распорядился доктор, — Влад, вам придется остаться в батискафе, на тот случай, если нам придется экстренно уносить отсюда ноги.
Казак кивнул, хотя такой расклад ему явно не нравился. В их группе именно он отвечал за безопасность, Марика и Игорь были лишь ассистентами доктора. Из самого Верховцева боец был совсем никакой.
Марика, успевшая за время погружения переодеться в чистое, повесила на одно плечо автомат, а на второе чемоданчик с инструментами. Игорь закинул на спину громоздкий аппарат с множеством индикаторов и встроенной клавиатурой. Вдвоем с доктором они подняли эту бандуру на железный помост, служивший причалом в подводном бункере.
—  Пожелай нам удачи, — махнул Владу на прощание Верховцев, и вскоре троица ученых скрылась в темноте.

* * * 

—  Вот мы и достигли врат Нового Эдема! — голос доктора дрожал от возбуждения.
Проплутав несколько минут в темных недрах бункерного причала, ученые догадались включить налобные фонарики и практически сразу же наткнулись на вход во внутреннюю часть бункера Возрождения. Высокие железные створки полностью перекрывали проход.
—  Если судить по размерам, — Игорь снял с головы фонарик и осветил дверь по периметру, — туда можно танк целиком затащить! Доктор, что же они там спрятали?
—  Надеюсь, совсем скоро мы узнаем ответ на этот и другие вопросы. Игорь, поставьте дешифратор сюда, рядом с панелью. Марика, подайте, пожалуйста, мои инструменты.
Пока его подопечные восхищенно рассматривали дверь, доктор нашел покрытую толстым слоем пыли панель кодового замка. Не желая терять времени зря, Верховцев, подсвечивая себе налобным фонариком, снял при помощи отвертки защитный кожух с кодовой панели, обнажив электронную плату. Затем он аккуратно подключил к плате дешифратор, с трудом отыскав нужные разъемы.
—  Если бы листоноши не потеряли тот чемоданчик, то нам не пришлось бы таскать с собой все это громоздкое оборудование, — в очередной раз посетовал доктор.
—  Док, а вы уверены, что ваш аппарат сможет открыть эту дверь без всяких проблем? — насторожился Игорь. — А то мало ли что эти военные могли придумать, лишь бы не допустить посторонних на столь секретный объект.
—  Не волнуйтесь, Игорь, — Верховцев постарался, чтобы его ответ прозвучал как можно уверенней, — я сам сконструировал этот дешифратор. И я гарантирую, что...
Закончить фразу он не успел. В кодовом замке что-то щелкнуло, посыпались искры. Но хуже всего, что вслед за этим окружающее пространство наполнилось тревожными красными всполохами аварийного освещения, а из динамиков на стенах зазвучал лишенный всяких эмоций голос.
—  Внимание! Активирован протокол ликвидации! Введите код отмены! До начала процесса ликвидации осталось три минуты. Внимание! Активирован протокол ликвидации! Введите код отмены! До начала процесса ликвидации осталось две минуты сорок пять секунд.
—  Доктор, что нам делать? — Марика в ужасе оглядывалась по сторонам. Игорь в панике попытался было схватить дешифратор, но, Верховцев оттащил его в сторону.
—  Бегите, глупцы!
Побросав все, кроме оружия, ученые устремились обратно к батискафу. В налобных фонариках больше не было необходимости, все вокруг освещали многочисленные красные лампы. Брюнет и девушка подхватили приотстававшего доктора и, закинув его руки себе на плечи, буквально потащили старика на себе.
—  Влад! Запускай двигатели! — на ходу прокричал Игорь. Но в этом не было нужды, казак уже сам догадался, что что-то пошло не так, и пришла пора убираться.
На этот раз погрузка ученых на судно заняла всего несколько секунд. Быстро задраив люки, Марика и Игорь усадили запыхавшегося доктора в кресло.
—  Марика, пристегнись! — раздавал приказания Влад, уводя батискаф под воду. — Игорь, помоги доктору, а после выброси все содержимое одного из ящиков и полезай внутрь!
—  Зачем? Не полезу я в ящик! — заартачился брюнет, пристегивая к креслу находящегося в полуобморочном состоянии Верховцева.
—  Делай что я говорю, придурок! — закричал в ответ казак, выводя батискаф из подводного туннеля. — Если бункер сейчас взорвется, то ударная волна вытолкнет нас на поверхность, как пробку из бутылки. Из-за перепада давления тебя расплющит в лепешку!
—  Хорошо-хорошо, — ответил Игорь, открывая ящик и выгружая из него аквалангистские костюмы. — Только я не понимаю. Если это произойдет, чем мне поможет тот факт, что я буду лежать в ящике?
—  В этом случае твои внутренности не заляпают кабину! — злобно прошипела Марика, — Лезь в ящик, тебе говорят!
—  Кругом одни командиры, — проворчал брюнет, захлопывая крышку ящика изнутри.
В следующую минуту батискаф затрясло, а затем невидимая сила резко подтолкнула его вперед и вверх. Марика тихонько взвизгнула, из ящика раздался сдавленный стон Игоря. Спутники приготовились к тому, что сейчас их маленькое судно устремится к поверхности, а их кости и внутренние органы начнут деформироваться в результате резкого перепада давления...
Но неожиданно все закончилось. Батискаф двигался не быстрее обычного. Коробок на леске медленно возвращался в горизонтальное состояние.
—  Неужели пронесло? — с осторожной надеждой спросила девушка.
В ответ казак неопределенно пожал плечами и медленно развернул батискаф. Сквозь иллюминаторы и толщу воды они увидели, как та часть кратера Кара-Дата, в которой до недавнего времени был спрятан один из бункеров Возрождения, медленно оседает вовнутрь. Не было взрывов, всполохов пламени или потоков огненной лавы. Медленно, практически в абсолютной тишине, исчезала одна из последних надежд человечества на спасение.
—  Неужели это конец? — подал голос Игорь. Оказывается, он успел выбраться из ящика и тоже наблюдал за раскинувшейся в иллюминаторах панорамой катастрофы.
—  Нет, друзья мои. Это только начало, — все оглянулись на очнувшегося доктора Верховцева, — остались ещё бункера. И на этот раз я не допущу ошибки и смогу обойти систему самоуничтожения.
—  Док, вы с ума сошли? Как вы хотите перебраться через донской пролив и добраться до оставшихся бункеров. На этом батискафе? — брюнет истерично рассмеялся, — Да нам несказанно повезет, если эта посудина сможет хотя бы всплыть и добраться до берега...
—  Конечно, Игорь, мы поплывем не на этом судне. Нам помогут перебраться на материк и добраться до нужного места.
—  И кто же проявит такую щедрость?
—  Листоноши. У них передо мной числится один неоплаченный должок. И пришла пора его вернуть.

01.07.2014 
Санкт –Петербург — Крым 

От автора
Возвращение на остров Крым

Никита Аверин — кто он? Писатель, издатель, пиарщик?  
Мне сложно ответить на этот вопрос. Писатель? «Писатель — это не тот, кто пишет, писатель — это тот, кого читают» (с). Если принять во внимание, что за два года мои книги опубликованы тиражом свыше двухсот тысяч экземпляров, то, наверное, меня читают. Но писателем я бы себя не назвал. Писатели для меня это Толстой, Достоевский и Гарри Гаррисон. Я бы назвал себя скорее автором.
Издатель? Два года я работал в издательстве «Геликон Плюс», и по моей инициативе опубликовали несколько авторов. Позднее, когда я стал сотрудничать с издательствами «АСТ» и «ЭКСМО», я помог опубликовать десяток романов и около сотни рассказов. Сейчас веду переговоры о запуске целой серии. Но это скорее работа редактора или литературного агента, а не издателя. Ведь я не вкладываю свои деньги в производство книг.
Пиарщик? Возможно. Довольно много времени и сил я трачу на рекламу и продвижение русскоязычной фантастики. И не ограничиваю круг своей деятельности лишь книгами, стараюсь рассказывать и о фильмах, фестивалях, играх, премиях и обо всем, что так или иначе, касается жанра фантастики. В Европе и США уже давно есть более точное определение для людей моего рода деятельности — промоутер.

«Крым», в отличие от других книг серии, отличается нарочито позитивной атмосферой, когда во главу ставится не скорбь разрухи, а жизнь, пусть и в радиоактивном, но в новом мире. Чем вызван подобный«неканон»?  
Думаю, здесь уместно будет процитировать: «Я не хотел быть вторым Брюсом Ли, я хотел быть первым Джеки Чаном». Играя на поле чужой вселенной, автор волен выбирать между двух путей. Или в точности повторить оригинал, что в данном случае означает написание романа о сталкерах, бредущих во мраке московского метрополитена, или описать все совсем иначе, выведя героев на поверхность. На второй путь решаются ступить немногие.
Если автор выбирает первый путь, то, с одной стороны, он гарантированно оправдает ожидания массы читателей, которые ждут от книг серии «Вселенная Метро 2033» именно этого. Но, с другой стороны, сможет ли при этом автор сказать что-то новое, принести в сеттинг свое уникальное виденье? В девяти случаях из десяти — нет. Да, постоянные читатели серии не будут ругать такого автора, но на следующий день после прочтения забудут имена героев и сюжет данного произведения. Все, что они смогут сказать: там был сталкер, он путешествовал с одной станции на другую и в конце всех спас!
Как вы понимаете, я не хотел идти по этому пути.
Так что я решил вывернуть мир «Метро» наизнанку: события происходят в метро или в подземных бункерах — значит, у меня действия романа будут происходить на поверхности. Герой жаждет спасти свою станцию/любимую/метрополитен? Значит, мой персонаж движим иными целями, например, восстановлением цивилизации. Вокруг радиация и монстры прут из всех щелей — значит, главным соперником героя будут обычные люди, а мутантом будет он сам. Обычно романы написаны в депрессивной атмосфере уныния и безысходности? Следовательно, я напишу роман с юмором, в духе постапокалипсиса 70-х, 80-х годов прошлого века.
Главная сложность при этом — суметь сохранить едва уловимый флер оригинального «Метро 2033». Чтобы читатель, несмотря на все различия в этих книгах, все же мысленно соединял их в единое целое. Судя по отзывам читателей, с поставленной задачей я справился.

Правда ли, что идея клана листонош была заимствована мною у других авторов?  
Не буду отрицать тот факт, что мои романы написаны под влиянием классиков постапокалипсиса. Внимательный читатель найдет в тексте отсылки к роману «Почтальон» Дэвида Брина, к циклу «Большой Киев» Владимира Васильева и к «Ведьмаку» Анджея Сапковского.

О чем будет новая книга?  
Масштаб «спасательной операции» выйдет за пределы берегов острова Крым. Часть героев из первого романа, под руководством Бандерольки, покинут свой родной край и отправятся в долгое путешествие. Их путь будет проходить через опасные и удивительные территории. Для многих постоянных читателей серии в романе приготовлена масса сюрпризов. Листоноши и примкнувшие к ним побывают в Харькове, Киеве и многих других городах, описанных ранее в сеттинге «Вселенная Метро 2033». Скажу по секрету, по количеству пересечений с другими книгами серии, «Крым-3» тянет на рекорд. Но кому-то же нужно было приступить к объединению сюжетов серии в единое полотно.
У романа будет иная структура. Пока я не могу раскрыть вам всех подробностей. Не потому что я вредный, а по причине весьма неожиданного развития сюжета. К тому же многое меняется прямо на ходу, и сейчас внутренняя структура роман разительно отличается от той, какой я ее планировал, когда только начинал над ним работу.
Но стиль повествования останется прежним. А изменится ли внутренний мир героев, как уже произошло в первых романах, пока не знаю даже я сам. Обитатели Крыма показали себя весьма строптивыми персонажами, которые задают атмосферу и двигают сюжет вслед за собой. Я не люблю инертных персонажей, поступающих так, как им приказывают условия или окружающий их социум. Герой должен уметь взбунтоваться, пойти наперекор даже тогда, когда ему противостоит весь мир. И я не могу ручаться, что в итоге его ждет счастливый конец. Те, кто желают счастья для всех, редко испытывают его сами.

Будут ли отображены нынешние события на Украине в новой книге?  
Нет. По канонам «Вселенной» ядерная война случилась летом 2013 года. И при написании романов все авторы опираются на эту дату. Так что все события, произошедшие на Крымском полуострове в реальности, я не учитываю. Я вообще противник использования в фантастических произведениях политических партий и сиюминутных трендов. Книга должна быть актуальна для любого читателя — и через пять, и через двадцать, и через сто двадцать лет. И все события, описываемые в ней, должны играть на сюжет. Иначе это конъюнктура и жалкий самопиар.
К тому же те, кто прочли роман «Крым», знают о том, что главный герой далек от политических, национальных, религиозных и расовых предрассудков. Он и его товарищи заняты более важным делом — они возрождают мировую цивилизацию, и им некогда отвлекаться на глупые споры на тему того, где пролегают границы государств, которые уже давным-давно стали лишь абстрактными понятиями.
И если кто-то из читателей жаждет прочесть в «Крыме» о майдане или о конфликте между русскими и украинскими народами, то я вынужден вас разочаровать — этого в моих романах нет и не будет.

«Вселенная Метро 2033» —один из самых известных книжных циклов России. Насколько радужно будущее у этого литературного проекта?  
Думаю, стоит сразу разделить обсуждаемый предмет на три составляющие:
1)   Межавторские проекты сейчас на пике популярности. Практика показала, что межавторские циклы весьма полезны для всех участников:
—  авторы-родоначальники получают свой процент с продаж,
—  молодые авторы получают имя и довольно приличные тиражи,
—  читатели вновь встречаются с любимыми героями и мирами (писать о которых автор-родоначальник сейчас не хочет или не может),
—  издатели и продавцы получают прибыль.
Так что появление все новых и новых межавторских циклов — явление предсказуемое и логичное. И не удивительно, что даже писатели-фантасты из первого дивизиона все чаще и чаще вступают в эти воды.
2)   То, что «Вселенная Метро 2033» выходит именно как серия, то есть по одной новой книге в месяц, с одной стороны, помогает удерживать к ней интерес и привлекает новых читателей, с другой стороны, отгоняет старых любителей серии. Ведь если бы это была серия «Звездный лабиринт» или «Фантастический боевик», то постоянные читатели в каждой книге читали бы что-то новое, и серия им не приедалась.
3)   Постапокалипсис в России хоронят уже третий год, и все как-то не могут похоронить его окончательно. Конечно, тиражи у таких серий весомо сократились, и тенденция идет лишь на спад. Но создатели «Вселенной» стараются изо всех сил приостановить падение в бездну и удержать серию на плаву как можно дольше.
У каждого из этих пунктов своя история успеха и свои перспективы дальнейшего развития.

Какие, по моему мнению, основные причины столь большой и долговечной популярности «Вселенной Метро 2033»? Ведь в серии вышло уже более пяти десятков романов.  
Думаю, причины в том, что серию запустили в очень удачное для нее время. Пик популярности постапокалиптической литературы в России, Конец Света по календарю индейцев майя, выход компьютерной игры «METRO 2033». Но, несомненно, главная заслуга столь продолжительного успеха кроется в личном участии Дмитрия Глуховского. Он умел грамотно рекламировать и продвигать книги серии, организовывать тематические мероприятия, находить людей, страстно и искренне желающих развивать как серию, так и возникшее вокруг нее сообщество. Жаль, что Дмитрию пришлось оставить личное участие в жизни проекта ради сольного творчества. И хотя такой шаг со стороны Дмитрия был неизбежен, но по итогу сотням людей следует высказать ему свою признательность, ведь именно благодаря Глуховскому читатели узнали имена многих авторов, художников, музыкантов и просто талантливых людей, которые объединились в свое время вокруг «Вселенной Метро 2033».

Никита Аверин 
Июль 2014 г